Archive for the ‘The Beatles: A Cellarful of Noise’ Category

ОТКРЫТИЕ

Пятница, Август 14th, 2015

4

Глава 4

ОТКРЫТИЕ

Покинув КАДИ, я был преисполнен решимости нести – и нести успешно – бремя семейного бизнеса. Шел 1957 год. Мне было 23 – прекрасный возраст для оправдания родительских надежд.

Мой братец Клайв вошел в семейное дело, и отец питал надежды на его расширение. Мы открыли новый магазин, первый в центре города, и хотя у меня в Уолтоне и был свой отдел грампластинок, на Шарлотт-стрит все казалось гораздо более обещающим.

Там была довольно-таки большая секция звукозаписей. В нее-то я и устроился заодно с помощником, и мы начали заколачивать кучу денег. В Уолтоне нас вдохновляла недельная выручка за пластинки, доходившая до 70 фунтов, а первое же утро работы на Шарлотт-стрит принесло 20! Энн Шелтон тоже открыла свой магазин, так что времени на раскачку не было.

В то время, следует заметить, к поп-музыке у меня был довольно смутный интерес, поскольку я тогда слыл завсегдатаем концертов классики. В те дни моим любимым композитором был Сибелиус, которого в нынешнее время перемен оттеснили на второй план Пол МакКартни и Джон Леннон.

Праздник Рождества, последовавший за открытием нашего магазина, дал старт году мирового хита «Сынок Мэри». Он считался супер-селлером, и у нас – в одном из немногих магазинов – не исчезал из оборота ни на день. Но это было лишь началом построения моей репутации дилера, который в состоянии предложить покупателю все, чего бы он ни пожелал, — хиты, редкие диски, спец.записи и прочее подобное.

Я придумал нехитрое приспособление из проволоки и бумаги, демонстрирующее, какой товар пора обновлять, а также нашу осведомленность в этой области.

Я почти исключил из обихода ответ «Извините, но у нас нет этой записи». Когда, например, покупатель просил долгоиграющий диск «Рождение дитя», я тут же заказывал несколько штук, поскольку верил, что даже один клиент – это показатель растущего спроса, а два или три уже гарантируют повышение прибыли.

Спустя немного лет эта политика изменила всю мою жизнь.

Мало-помалу продажи в ММСР (Музыкальных Магазинах Северного Района) росли и росли, штат увеличился вдвое, втрое, достиг 30 человек, и все вкалывали, будь здоров. Я завел список бестселлеров и дважды в день обновлял его, что понудило меня расширить отдел поп-музыки, а классику задвинуть на второй этаж. Я работал до смешного много, с восьми часов утра до самой ночи, заведя привычку выполнять заказы даже по воскресеньям.

В 1959-ом мы открыли новый магазин, на этот раз прямо в торговом центре Ливерпуля. Ленточку перерезал Тони Ньюли, весьма популярный тогда киноактер и поп-певец, который, по всеобщему мнению, метил в супер-звезды. До этого я не встречался с ним, так как по-прежнему стеснялся звезд и был озабочен, как бы не надоесть им в их гримерных. Я уговорил представителя Декки (звукозаписывающая брит.компания – прим.перевод.) познакомить нас.

С Ньюли – чрезвычайно дружелюбным, застенчивым молодым человеком, очень скромным и добродушным – мы быстро подружились. Он согласился принять участие в открытии магазина, провел целый день в кругу моей семьи и вел себя столь естественно, что мои убеждения насчет поведения настоящих звезд сильно поколебались. На самом деле и мои артисты ведут себя так же, если им позволяет это пресса и публика.

В день открытия Ньюли остановил дорожное движение в Уайтчепле. Центр Ливерпуля никогда не наблюдал подобных сцен, за исключением моментов выигрыша футбольного кубка, а общее настроение и разброс возрастов присутствующих предполагали, что поп-пение стало более, чем кратеньким увлечением максимум на три недели.

Так или иначе, но автомобильное движение в тот день было перекрыто, и Ньюли смог открыть магазин, в который, спустя несколько лет, заглянул затянутый в кожу Реймонд Джонз. А еще через полтора года движение вновь перекроют, когда в магазин пожалует ансамбль Битлз.

К осени 1961 года магазин работал как драгоценные часики. Дело приняло столь удачный оборот, система заказов и их исполнения работала столь безупречно, что я опять, в который раз, несколько встревожился и опять заскучал. Жизнь стала слишком легкой. 28 октября, в субботу я как раз вернулся из продолжительного отпуска, проведенного в Испании, на протяжении которого размышлял над расширением круга своих интересов.

И в тот момент внезапно, хотя и безо всякого драматизма, несколько слов Реймонда Джонза принесли решение. Слова, конечно, были «А у вас есть пластинка Битлз

Я никогда не обращал внимания на ливерпульские бит-группы, которые взращивались и выступали в подвальных клубах. Они не являлись частью моей жизни, я был слишком занят, да и возраст был уже не тот. Но я слышал, что множество парней взяли гитару под влиянием ранних тинэйджерских звезд типа Пресли и Томми Стила, а потом – в конце 50-х – «Теней», которые к осени 1961-го были уже звездной инструментальной группой, выступавшей вместе с Клиффом Ричардом – бесспорным британским поп-идолом.

Имя «битл» для меня в тот момент не означало ничего, впрочем, я смутно припомнил его на афише студенческих танцулек в Нью-Брайтон Тауэре и вроде подумал тогда «что за бессмысленное и эксцентричное звукосочетание».

Реймонд Джонз был всего лишь одним из дюжины покупателей, запрашивавших неизвестные диски, и сегодня кажется, откажи я ему тогда, при всей моей склонности удовлетворять любые запросы, в этом не было бы ничего сверхъестественного. Но я повелся на его запрос, и теперь порой задумываюсь, а нет ли чего-то магнетического в имени «Битл». Даже нынче, когда они всемирно знамениты, подвергнуты анализу все составляющие их успеха, я терзаюсь сомнением, а состоялось ли бы восхождение, если бы группа называлась, например, Ливерпульская Четверка, или как-то так же прозаично.

Одной интересной особенностью вхождения битлов в мою жизнь – без осознания этого – является факт наших многочисленных встреч в моем магазине.

Меня немного доставали частые визиты покрытых перхотью, затянутых в кожу и джинсы парней, слонявшихся днем по магазину, болтавших с девицами и лениво прослушивавших пластинки у прилавка. Они были довольно милы, однако неопрятны, диковаты и плохо подстрижены.

Я поделился с продавщицами своим соображением о том, что молодежь Ливерпуля могла бы проводить дневной досуг где-нибудь в другом месте, но они заверили меня, что пареньки ведут себя хорошо, забавны и изредка покупают пластинки. К тому же, сказали девушки, они отличают хорошие диски от плохих.

Вот так, пользуясь моим неведением, четверка юношей, будучи битлами, проводила большую часть дня между обедом и своими вечерними концертами в лучших кабачках.

А 28 октября Реймонд Джонз покинул магазин после того, как была сделана пометка о его заказе. Я записал в блокноте: «My Bonnie». Битлз. Проверить в понедельник».

Но еще до того, как я выкроил время для этой понедельничной проверки, две девицы зашли в магазин и тоже запросили диск группы с этим курьезным названием. (И это, вопреки легенде, были единственные заказы на битловский диск в те дни в Ливерпуле. Беснующаяся возле ММСР толпа в ожидании, когда начнется продажа сингла,- чистая ложь.)

В тот день я позвонил нескольким агентам по доставке пластинок, рассказал, что ищу, и оказалось, что никто об этой вещи слыхом не слыхивал, не говоря уж о том, чтобы импортировать ее из-за границы. (сингл был издан в Германии – прим.перевод.) Я мог бы прекратить надоедать им, если бы не мое жесткое правило «не отказывать ни одному клиенту».

К тому же я уверился, что это нечто замечательное, поскольку за два дня целых три покупателя затребовали один и тот же неизвестный диск.

Я переговорил кое с кем в Ливерпуле и обнаружил (и просто не мог в это поверить), что Битлз были фактически ливерпульской группой, что они совсем недавно вернулись из чёса по порочным, убогим окраинным клубам Гамбурга, где снискали успех и надорвали свое здоровье. Знакомая сказала: «Битлз? Да это же самые, что ни на есть, великие. На этой неделе они играют в «Пещере». «Пещерой», бывшей когда-то джаз-клубом, имевшим большой успех в середине пятидесятых, теперь владел отставной бухгалтер Реймонд МакФолл, который заменил пришедший в упадок джаз на сырой доморощенно-ливерпульский бит, исполняемый, как правило, на громогласных гитарах и барабанах. «Пещера» размещалась в бывшем складском помещении вниз по Мэтью-стрит, и я, помню, был полон тревог при мысли, что должен буду маршировать туда в толпе подростков, одетых по-своему, говорящих на своем языке и по-своему воспринимающих одним им понятную музыку. К тому же, я не был членом этого клуба.

В связи с этим я переговорил с одной девицей, замолви, мол, словцо хозяевам «Пещеры», чтобы 9 ноября где-то в обеденное время меня не затормозили на входе. Мне никогда не нравились эти сцены с вышибалами и опрашиваемой ими публикой: «А где, собственно, Ваша членская карточка, сэр?»

И вот я нарисовался на ослизлых ступенях, ведущих в обширный подвал и, без инцидентов миновав обширную толпу бит-фанатов, направился прямо к стойке, где крупный мужчина проверял членские карточки. Зная мою фамилию, он кивнул мне и пинком открыл дверь в центральный из трех тоннелей, которые, собственно, и составляли клуб, как таковой.

Внутри было темно, как в могиле, сыро, душно, а воняло так, что я пожалел о своем решении наведаться сюда. Примерно две сотни молодых людей танцевали, болтали между собой или поглощали «Пещерный ланч» — суп, булочка, кока-кола и прочее подобное. Их голоса заглушали колонки, оравшие тогдашние хиты, в основном американские, и я, помнится, отметил, что по Первой Двадцатке у ММСР и «Пещеры» много общего.

Я начал было беседовать с одной из официанток. «Тише,- прошипела она,- сейчас выйдут Битлз». И тут на помост в конце среднего тоннеля вышли четверо пареньков. Я попытался приблизиться к сцене мимо восхищенных лиц и извивающихся тел, так я собственно и увидел в первый раз битлов вблизи.

Они не были слишком чисты и опрятны. Но все-таки чище и опрятнее по сравнению с прочими выступавшими до и после них. Ни на одной сцене я не видел ничего похожего на Битлз. Играя, они курили, ели, болтали и норовили подзадорить друг друга. Они поворачивались к публике спиной, орали на нее и смеялись собственным шуткам.

Но вместе с тем выдавали захватывающее, честное шоу, и обладали вполне определенным магнетизмом. Мне понравились их импровизации, я был очарован этой новой для меня музыкой с ее бьющим басовым ритмом и всепоглощающим звучанием. С другой стороны, было совершенно очевидно, что возбуждение, царившее в описываемых малоприятных казематах, и выходившее за рамки всего общепринятого, не годится для таких залов, как Ливерпуль Эмпайр или лондонский Палладиум, впрочем, чуть позже я узнал, что и в Ливерпуле интерес к битлам немного идет на спад — они, подобно мне, скучали, не в силах разглядеть большого прогресса в собственной жизни.

Я не уловил этого настроя, поэтому, даже являясь определенной фигурой на ливерпульской поп-сцене (директор ММСР все-таки), был удивлен, когда, после завершения их сета, диск-жокей клуба Боб Вулер, который потом стал моим большим другом, объявил по микрофону, что в Пещере присутствует мистер Эпстайн из ММСР, и не могли бы детишки поприветствовать его.

Такого рода представления как тогда, так и сейчас, смущают меня, и, добравшись в тот раз до сцены, я ощущал некоторую неловкость, пытаясь заговорить с битлами насчет «My Bonnie».

Джордж – худой бледный юноша с копной волос и весьма приятной улыбкой – был первым, кто заговорил со мной. Он пожал мне руку и сказал: «Приветствую. Что привело сюда мистера Эпстайна?» На что я объяснил, что у меня есть несколько заказов на их германский диск.

Он подозвал остальных – Джона, Пола и Питера Беста – и сказал: «Этот человек не прочь послушать наш диск».

Пол, выглядевший готовым услужить, сходил за пластинкой в малюсенькую гримерную. Я посчитал, что песенка хороша, но ничего особенного. Остался, прослушал вторую часть программы и обнаружил, что битлы нравятся мне все больше и больше. Им был присущ какой-то неясный шарм. Они выглядели забавно и привлекательно со своим «не нравится – уходите!»

Никогда в жизни не мечтал я стать артистическим менеджером или представителем, быть любым способом вовлеченным в закулисные маневры, и никогда не узнаю, что понудило меня сказать этой группке эксцентричных ребят, что «я думаю, наша следующая встреча могла бы быть полезной как вам, так и мне».

Но какая-то искра между нами все-таки пробежала, поскольку я назначил встречу в уайтчепльском магазине на 4:30 пополудни 3 декабря 1961 года, «так, чтобы поболтать», объяснил я, не подразумевая никакого менеджерства, поскольку ни одна мысль дотоле так четко не формулировалась в моей голове.

БОРЬБА

Пятница, Август 14th, 2015

3

Глава 3

БОРЬБА

Мой начальный заработок продавца мебели составлял 5 фунтов в неделю, что казалось вполне себе ничего, а через день после начала карьеры я продал за 12 фунтов обеденный стол одной женщине, зашедшей в магазин за зеркалом.

Это был приятный опыт, и не потому, что мне хотелось, чтобы она обязательно рассталась со своими деньгами, отложенными на зеркало, а потому, что я искренне верил – с обеденным столом ей будет намного лучше.

С тех пор я использую этот принцип, поскольку по моему мнению, на нем и зиждется работа продавца. Покупателя необходимо убедить в том, что именно эта вещь (совершенно не нужная) ему просто необходима.

Но это я понял годами позже, а сейчас веду речь о мебельном магазине в Уолтоне. Я стал хорошим продавцом, чем немало удивил своего папашу. Думаю, гордость переполняла нас обоих.

День за днем я начал получать удовлетворение, завоевывая доверие людей и наблюдая за их податливостью. Было очень приятно видеть, как покупатели терялись при выборе, и осознавать, что только ты способен вывести их на правильную дорогу.

В этом осознании нет ни ложной значимости, ни ложной скромности. В нем, я убежден, состоит квинтэссенция успешных и честных продаж.

Я превратился в вальяжного продавца, истинного Эпстайна, чья семья уделяла бизнесу немалое внимание, но, надеюсь, в не самого жадного из них. Стремясь облегчить себе работу, я не раз бросал грустный взгляд на интерьер магазина, цветные плакаты и саму мебель. И сходил тогда – да и сейчас — с ума в поисках и стремлении к совершенству подачи товара лицом.

В те дни магазин в Уолтоне не мог рассчитывать на приз за лучшее оформление. Наши окна-витрины, казалось мне, весьма убоги. От образцов мебели, производимой людьми застарелых взглядов, я приходил в ужас.

Стулья на витрине я развернул спинками к прохожим. Спинки на обозрение? Неслыханно! Тем не менее, в каждом доме вы видите спинки стульев в зоне у камина. В самом деле, вы не можете войти в комнату, чтобы не бросить взгляд на спинки стульев.

Я был увлечен скошенными ножками. Которые в то время встали на верную дорожку, поскольку наследие послевоенного аскетизма постепенно отступало, и покупатели с продавцами не были расположены к возврату отвратительного дизайна тридцатых годов.

Молодые люди с дипломами бакалавров искусств отвергали мокет, срезали локоны и завитки с обшивок кресел и диванов, насаждая чистые линии и новые материалы. Белый цвет стал «тем, что надо», бумажные обои вновь вошли в моду, и внезапно везде и всюду повырастали скошенные ножки. Я был окрылен новыми возможностями.

Отец, не вполне уверенный в моих успехах, тем не менее, тоже был рад видеть свое чадо наконец-то пристроенным к делу, и решил отправить меня на стажировку в центральный ливерпульский магазин мебели «Времена», что на Лорд-стрит.

Я проработал там полгода за те же 5 фунтов в неделю, начиная осознавать, что стою большего. По-прежнему я учился оформлять витрины, но в гораздо большей степени тому, как обожают люди получать советы и резоны. В качестве награды за работу «Времена» наградили меня карандашом и ручкой «Паркер» с золотым пером, которую много лет спустя я предложил Полу МакКартни, чтобы он подписал свой первый контракт со мной.

Конечно, нередко случалось, что я нуждался в деньгах, и я просил отца одолжить один-два фунта. Он шел навстречу, но просить я ненавидел. Мне это претило донельзя, и, хотя впредь мне не нужно будет просить денег ни у кого, я скопил-таки памятную коллекцию малоприятных моментов, когда один должен говорить другому: «Я нынче на нуле. Не можешь ли одолжить мне немного?»

С честью уволенный из «Времен» я вернулся в Уолтон в новом костюме и, как мне казалось, достойным наследником стабильного и прибыльного бизнеса, который я научился предпочитать прочим.

Я взялся за дело. Оформление магазина стало для меня делом чести, и, мало-помалу я начал по-настоящему радовать свою мать и отца. Будущее казалось прочным, светлым и надежным.

Но 9-го декабря 1952 года из мрачного, серого, безрадостного офиса на площади Парнолл, что на Реншоу-стрит, пришло письмо, дабы сообщить самодовольному сынку и наследнику, что ему следует явиться собственной персоной для выяснения его медицинских показателей в связи с призывом в армию.

Я был потрясен и шокирован, хотя и не должен был бы, поскольку это двухгодичное наказание считалось тогда рутинным и предсказуемым сегментом жизни молодого человека. Оно представилось мне пропастью, куда безо всякой пользы ухнут два года, но именно для меня все обернется несравненно хуже, чем могло бы. Ведь, если я был плохим школьником, то наверняка окажусь худшим солдатом в мире вместе с теми грустными, сумасшедшими созданиями, которые отбеливают свои штаны и едят брезентовые ремни в попытке откосить от службы.

Я прошел всех медиков, которые, исключая одно-два покашливания, не были чересчур строги, и изъявил желание служить в Королевском Воздушном Флоте,- там, мне казалось, служба полегче. Но по причудливой армейской логике был записан «писарем обслуживающего персонала». Учебка прошла в Олдершоте, и мне было бы интересно узнать, есть ли в Европе более унылое место.

Все там смахивало на тюрьму, убогую и отупляющую. При холодном и враждебном отношении я все делал не так. Поворачивал направо вместо налево, по команде «вольно» выполнял «кругом», а когда слышал «стой», падал навзничь.

1953-ий год я встретил в состоянии стойкого пессимизма; меня не вдохновляло, что большинство парней вместе со мной с мужеством переносят лишения. Некоторые однокашники, что в первые недели стонали со мною вместе, стали курсантами, ну, естественно – не все в армии плохо – она меня не приняла.

Был ли я тщеславнейшим в мире человеком? Нет, конечно; самый тщеславный в мире — это всем известный диск-жокей – а я не могу вообразить себе большего надругательства над общественной моралью, чем лейтенант Эпстайн, командующий взводом под шквальным минометным огнем.

1953-ий был, как известно, годом Коронации, и даже, считаясь отвратительнейшим солдатом, я лелеял упрямое желание принять участие в столичном параде в тот день. Полагаю, это было грандиозное зрелище, нечто из ряда вон выходящее, но я даже близко не годился для него, а посему в отместку покинул казарму и здорово надрался в барах и клубах, которые оставили меня с полутора пенсами в кармане и невозможной головной болью.

Неудача при отборе в офицеры не уберегла меня, однако, от безликого офицерья, и как-то вечером вовлекла-таки в несчастье.

Всякими неправдами я напросился охранять почту в казармы Ридженс-парка и провел веселую увольнительную в лондонском Уэст-Энде, где у меня была куча родственников. Тем отличным вечерком я вернулся в расположение части в роскошном автомобиле. Он мягко подрулил к воротам казармы. А дальше я промаршировал – боюсь слишком важно – в котелке, в новом с иголочки костюме и с зонтом, висевшим на руке.

Дневальный и дежурный отдали мне честь, а два несчастных, получивших наряд вне очереди, несшие ведра с помоями, вытянулись по стойке «смирно». Кроме того, близорукий писарь, днями работавший в другом месте, взглянув на меня, сказал: «Добрый вечер, сэр». Мимо всего этого я прошествовал, не пробормотав ни слова.

В этой заварухе не участвовал лишь дежурный офицер. Прокравшись вдоль стены как кот, он нарисовался в желтоватом свете каптерской лампочки и рявкнул: «Рядовой Эсптайн! Завтра к 10 часам утра Вы подадите рапорт в часть о том, как выдавали себя за офицера!»

На некоторое время я был лишен увольнительных – не впервой. Но это было худшим наказанием, оно лишало меня единственной компенсации всех тягот – возможности после 18 часов вечера проводить свободное время в Лондоне. Так что за 10 месяцев пребывания в армии нервы мои изрядно расшатались.

Я обратился к казарменному военврачу, который казался обеспокоенным моим состоянием, и после длительной, бесплодной беседы о моих проблемах и необходимости «примирения» и «брания себя в руки» дал направление к психиатру.

Тот несколько часов расспрашивал меня о прежней жизни, школьных днях, а потом, как оно у врачей принято, дал свое заключение. Потом последовали третье и четвертое, которые с заметным единством заключили, что я непреодолимо гражданский человек и совершенно непригоден к военной службе. Я был бесполезен для армии, как и она для меня – мнение, с которым я с готовностью согласился.

Менее чем через год после начала службы как совершенно неудовлетворительный рядовой обслуживающего персонала Королевской Армии я был отчислен по медицинским показаниям, хотя в документе, странным и благостным образом освободившим меня от воинской повинности, характеризовался как «разумный, надежный и добросовестный солдат».

Как заяц улепетывал я на Юстонской электричке, едва успев сдать одиозную униформу, и прибывая в Ливерпуль, готовился предстать перед родителями и Клайвом страждущим самой тяжелой работы.

Они великодушно приняли меня, хотя и были обеспокоены моей отставкой, и к моему великому облегчению, дали почувствовать себя по-настоящему дома, вернув в мебельный магазин Уолтона.

В нем был маленький отдел грампластинок, который я и помог открыть; пусть я и не был музыкально образован, однако интересовался хорошей музыкой и любил записи классики.

С четвертой попытки я получил наконец водительские права. Я пользовался автомобилем, зарабатывал гораздо больше 5 фунтов, у меня имелся хороший отдел грампластинок, и можно было больше не опасаться вмешательств докучливого сержанта из Олдершота. Я верил, что все отлично устроилось.

Но по вечерам я искал прибежища в холодном и изысканном портале ливерпульского драматического театра. Он был и всегда останется великолепным художественным центром, выпустившим в свет Майкла Редгрейва, Роберта Доната, Дайану Виньярд.

И конечно, Брайана Бедфорда, ослепительного молодого лауреата Королевской Академии Драматических Искусств (КАДИ), потрясшего Ливерпуль своим классным, мощнейшим Гамлетом.

Вне сцены Бедфорд с несколькими другими молодыми оптимистами сколотил клику актеров, актрис, дизайнеров и писателей. Плюс респектабельный, флегматичный продавец мебели из Уолтона по фамилии Эпстайн, который начал ощущать себя староватым.

Как-то вечерком в Баснетт-баре – чрезвычайно приятном длинном и узком пабе, с мраморной стойкой, где часто говорили о театре, наша шайка собралась после спектакля. Была суббота – последний вечер трехнедельного театрального марафона, и Хелен Линдзи, любимая актриса, а ныне широко известная телеведущая, очень хорошо справилась с трудной ролью.

Была масса похвал и шума, каждый был очень доволен собой и страшно суетился, как это принято у артистов. А я вдруг впал в отчаяние и сказанул: «Думаю, не свалить ли мне домой. Я так устал».

Брайан выкрикнул: «Чепуха. Какая удивительная ночь! Мы только начинаем». Я сказал: «Вы все – может быть. А мне суждено стать бизнесменом средней руки».

Хелен спросила: «А чего ты хочешь от жизни?» И я к собственному огромному удивлению ответил: «Я бы не прочь стать актером, но уже слишком поздно». Брайан отказался примириться с этим фактом и сказал: «А у тебя будет неплохой шанс, если поступишь в КАДИ».

Ему было, конечно, виднее, и они с Хелен подбили-таки меня совершить попытку. Я поехал в Лондон, чтобы встретиться с тогдашним директором Джоном Фернальдом. А еще через несколько недель прибыл в столицу, вышел на Фернальда – бывшего директора ливерпульского театра – и представил на его суд два отрывка: из «Коктейль-пати» (пьеса Т.С.Элиота 1949 года – прим.перевод.) и «Сна в летнюю ночь».

Думаю, они не были до конца проработаны, но Фернальд – приятный и знающий человек, сказал: «Это было не совсем плохо. И, если Вы не возражаете, то можете приступать к учебе со следующего семестра».

Я совершенно не возражал, и вновь покинул свои столы и стулья в Уолтоне, чтобы отправиться на юг. Мои родители, еще не оправившиеся от армейских злоключений, не приветствовали новый зигзаг в карьере сына. Они были уверены, что актерство не намного лучше моих детских мечтаний о дизайнерстве. Все это казалось ненадежным и недостойным мужчины; к тому же и малодоходным. А кто унаследует семейный бизнес? Но их удивительная способность мириться с тем, что я считаю своим личным счастьем, убедила их разрешить-таки мне стать актером.

Так 22-х лет от роду, без пяти минут удачливый бизнесмен, я вновь подверг себя дисциплине совместного проживания. Я стал студентом КАДИ, мечтая об успехе и огромной славе.

КАДИ в то время выпускала молодых актеров, формировавших новую волну в британском театре (Питер О’Тул, Альберт Финни, Сюзанн Йорк, Джоанна Данэм). Джоанна училась в моей группе и была одной из немногих в КАДИ, кто скрашивал мое существование в месте, которое через несколько недель я почти возненавидел, да и прочих разуверившихся в себе однокашников.

Кое-как протянулись три семестра, в течение которых только крепло мое отвращение к актерству, не прошедшее и сегодня. Нарциссизм претил мне, а оторванность актера от других людей и их проблем просто поразила.

Лицедейство, конечно, не самое худшее, что есть на свете. Артист ищет дружбы с теми, кто добился успеха, и со всяким, кто может помочь ему. Он ужасно боится неудач и никогда не свяжется с аутсайдером, опасаясь его как скверны. Исключения случаются, но их очень мало.

Думаю, что мое разочарование в актерской профессии достигло пика в течение двух недель, проведенных в составе труппы стэтфордского Королевского Шекспировского Театра. Народ там был поистине ужасный, и я пришел к мысли, что таких практикуемых в огромном масштабе насквозь фальшивых отношений и очевидного лицемерия нет больше ни в одной области искусств.

Поэтому после окончания третьего семестра в КАДИ я приехал домой на каникулы, вынашивая решение никогда больше не покидать родного дома и скрывая ощущение своей почти что полной неадекватности. Меня мучил вопрос: а существует ли занятие, которым я мог бы увлечься на срок больше одного года?

Каникулы закончились, нужно было отправляться на четвертый семестр. Родители пригласили меня на прощальный ужин в Адельфи-отель и спросили, скорее, для проформы: «А ты вполне уверен, что хочешь туда вернуться?»

«Не хочу»,- ответил я.- «Хочу остаться здесь. Если можно, я предпочел бы вернуться в бизнес».

НАЧАЛО

Пятница, Август 14th, 2015

2

Глава 2

НАЧАЛО

В 10 лет меня исключили из Ливерпульского Колледжа, и, хотя мои родители нашли это далеко не забавным, я, в силу возраста, не сильно-то переживал, поскольку Ливерпульский Колледж был не единственной в мире школой и, определенно, не самой лучшей из них.

Меня выгнали за «невнимательность и недостаточные умственные способности». Перед вызванными родителями развернули всю картину моего падения, последовательно заполнив в свойственной преподавателям манере каталог моих преступлений.

Старший воспитатель объяснил, что не может быть и речи о моем пребывании в школе, коллектив которой я совсем не украшал, и в качестве подтверждения моей непригодности предъявил рисуночек, изготовленный мною под партой на уроке математики. Там были изображены танцующие девочки, и для 10-летнего мальчугана тянули на прекрасный образец творчества, впрочем, не имеющий ничего общего с математикой.

Помнится, учитель математики, обнаружив вышеупомянутый листок, не продемонстрировал большого воображения и положительной реакции. «Эпстайн!- громыхнул он,- что это за кусок вздорной чепухи?!» И я ответил: «Рисунок, сэр».

«Чепуха, дрянь и девчонки»,- усмехнулся он и выдворил меня из класса, положив начало коротким, остросюжетным путешествиям, которые в конце концов затуркивали меня на родной домашний диван, напротив которого сидел мой отец и со справедливой, но чахлой патетикой восклицал: «Я просто не знаю, что нам с тобой делать!»

Я тоже не знал, и прошло еще 15 лет, прежде чем я стал подавать кое-какие надежды. Очевидно, я был самым медленно развивающимся ребенком, так что даже в 25-летнем возрасте слабо представлял контуры своей будущей жизни. Если бы Китс был столь же медлителен, как и я, он едва ли успел бы написать пару стишков за всю свою жизнь.

В течение этого времени мои родители не раз впадали в отчаяние, и я их не виню, ведь все свои школьные годы я был мальчишом-плохишом, которого дразнили, запугивали, мучили придирками и не любили ни сверстники, ни учителя.

К десяти годам я сменил целых три школы и ни одна из них мне не понравилась.

Я был старшим сыном – почетная позиция в еврейской семье, – от которого много чего ожидают. Гарри, мой отец, сын польского эмигранта, естественно рассматривал меня в качестве достойного наследника семейного бизнеса, но, увы, вряд ли разглядел совсем иные качества, прикрытые лояльностью семейным устоям, которые, благодаря упорству родителей, остались непоколебимыми.

Я родился 19 сентября 1934 года в роддоме на Родни-стрит в Ливерпуле. Это своего рода Харли-стрит (улица в Лондоне, где находятся приёмные ведущих частных врачей-консультантов – прим.перевод.) нашего города – широкая и величественная улица высоких старых домов с медными табличками и известными именами на стенах – неплохое место, если уж Вам выпало родиться в Ливерпуле, который, по общему мнению, не слишком прекрасен.

Моя мать Куини, до сих пор очень красивая женщина, чрезвычайно гордилась тем, что ее первенец – мальчик, и когда 21 месяц спустя появился на свет мой братец Клайв, чета Эпстайнов выглядела олицетворением счастливого и многообещающего семейного союза.

Сейчас, спустя 30 лет, все вернулось на круги своя, но сколько же непонимания, неудач и несчастий пришлось испытать, пока наша семья не обрела своего истинно семейного содержания. Я не был лучшим из сыновей и уж конечно худшим из учеников.

Моей первой школой стал детский сад, где с помощью фанерной плиты я раскурочил несколько деревянных формочек. Из картона я сконструировал несколько моделек, но они никак не склеивались. Из одного лишь вялого подражания я научился читать и писать.

Когда я дорос до 6 лет, Гитлер, превратившись в изрядного надоеду, предпринял досадную попытку разрушить Ливерпуль, и хоть мы и проживали в нескольких милях от уязвимых мишеней-доков, наш пригородный район Чайлдуолл был слишком близок к ним, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Тысячи ливерпульских детей были эвакуированы в сельскую местность и разлучены с родителями, но некоторые семьи решили запереть свои дома и двинуть всем скопом либо вдоль по Мёси в прибежища полуострова Уирэл, либо вверх по побережью к Саутпорту, где располагалась состоятельная еврейская община.

Мой отец выбрал Саутпорт, и мы оставались там, пока бомбардировки не прекратились. Я был определен в Саутпортский Колледж, где предпринял свои первые попытки рисования и дизайна, принесшие мне огромное наслаждение. Но вдали от теплого покровительства детского сада, впервые столкнувшись с чуждой мне дисциплиной учителей, уделявших внимание лишь продвинутым кандидатам в школьники, я начал осознавать, что мне нечего рассчитывать не только на успех, но и на нечто удовлетворительное; снискать популярности мне не удалось.

Крохотный ребенок из благополучной семьи и понятия не имеет о популярности или внешних связях. Существуют его родители, они любят его, только и всего.

Но, подрастая, я обнаружил, что не очень-то приспособлен к формальной дружбе. Я считал, что сейчас не слишком успешен в этом деле, но вот позже, когда стану поприятнее, все наладится.

Сегодня, конечно, в моих взаимоотношениях с другими людьми наличествует иной фактор. Я располагаю большим количеством, как бы получше выразиться, власти, что ли. Это, в свою очередь, несет другие проблемы, так как теперь трудно распознать, интересен ли я сам по себе или на первом месте выгода и власть. Другими словами: людям нужен я или выход на битлов?

В 1943-м бомбардировки, похоже, прекратились, и моя семья вернулась в Чайлдуолл. Меня забрали из Саутпортского Колледжа и, после собеседования с директором Ливерпульского, приняли в его стены в качестве ученика, не ожидая больших успехов.

Опасения строгих и честных учителей, под чьим контролем находилась эта небольшая начальная школа, подтвердились; оттуда меня, как я уже сказал, вытурили. «Изгнание» — безобразное слово, и я всегда верил, что оно подходит лишь хулиганам, ворам, врунам – или всем им вместе взятым, как например Флэшмэну – герою «Школьных дней Тома Брауна» — скучной книги, прочитанной мною безо всякого энтузиазма.

Но я не был хулиганом – для этого я был слишком худощав и труслив. Я не был воришкой, так как родители давали мне все, что я хотел, и даже больше; наврать тоже было мало шансов, поскольку я вообще с трудом разговаривал с кем бы то ни было. Однако, меня изгнали.

Ливерпульский Колледж я покинул без сожаления.

Одним из характернейших моментов, что мне довелось там испытать, да и в других школах в те годы, да и позже, был антисемитизм. До сих пор он прячется за ближайшим углом под самыми разными масками; сейчас-то мне на него наплевать, другое дело – в юности.

Легко отнесясь к своей отставке из Ливерпульского Колледжа, я все же обязан был претендовать на минимальное образование, а вот мои родители уже теряли голову. Мой отец – простой человек – в свое время неплохо успевал в школе, и он никак не мог понять, почему я оказался столь неудачливым учеником.

Изгнание из колледжа исключало, конечно, возможность поступления в оконченный когда-то отцом Ливерпульский Университет или какой другой институт, Искусств, например (который много лет спустя чуть было успешно не окончили два битла). Хорошие классические школы не нуждаются в изгнанниках школ начальных.

Тогда меня записали в частную школу, где преподаватели не задавали лишних вопросов, но и оттуда родители забрали меня через несколько недель ввиду полной неудовлетворительности результатов обучения.

Произошло это в Ливерпуле, и было столь обескураживающе, что разошедшиеся (прошу прощения) со мной во взглядах родители решили больше не отдавать меня в школу, а обучать на дому. Загвоздка состояла в том, что предлагавшие свои услуги репетиторы тоже, в основном, не имели среднего образования.

Ну, в печали, как говорится, оборотись к религии. И с самыми светлыми надеждами и советами меня отправили в еврейскую подготовительную школу под названием «Биконсфилд» возле Колодцев Тайнбриджа. Там мне понравилось чуть больше, и я даже преуспел в верховой езде и рисовании. Начали завязываться кое-какие связи с окружающим миром: я сдружился с лошадью по кличке Янтарная, которая не страдала антисемитизмом и плевать хотела на то, что меня выперли из Ливерпульского Колледжа.

Тем временем мне исполнилось 13 лет, а это срок сдачи экзаменов в публичную школу, которые я с треском провалил.

К этому моменту я возненавидел образование как таковое. Я был неудачлив в математике и прочих науках. Не имел никаких положительных рапортов от предыдущих учителей, поскольку, чувствую, они не были склонны хвалить меня хоть за что-то. Одно за одним шли после-экзаменационные собеседования, и одна за одной закрывались для меня лучшие школы Англии — Регби, Рептон, Клифтон и прочие.

Итак, любимые родители опять столкнулись с проблемой, что мои колени вот-вот перерастут размер парты, а я так и не покину школу должным образом. И они решили ее, как и другие папаши и мамаши до и после них, отправив меня в одну из благотворительных закрытых от прочего мира академий, где собираются всякого рода неудачники.

Одна такая академия располагалась в Дорсете. Она специализировалась на спорте, и я играл в регби, скорее, по инерции, без особых успехов, зато вечера с упоением посвящал дизайну и рисованию. Искусство тогда не считалось прибыльным, достойным джентльмена занятием, однако мне оно было ближе всего. И в этой единственной области я, кажется, преуспел.

Когда мы вернулись в Ливерпуль, мой отец – достойный горожанин и примерный глава семьи, продолжил трудные поиски подходящей для меня школы, поскольку в этом, по причине возраста, скоро могла отпасть необходимость.

Он преуспел в своих поисках, и осенью 1948-го вскоре после моего 14-летия отец с братцем пожаловали в Дорсет, дабы известить меня о том, что я перевожусь в Рекин Колледж в Шропшире – хорошо известную среднюю школу, выпускавшую администраторов и прочих руководителей, хотя и не такого уровня, как Итон или Хэрроу.

Меня вовсе не привлекало это спартанское прибежище, поэтому я вымолвил лишь: «Ох!», и в конце учебного года записал в дневнике: «А теперь о Рекине, который ненавижу. Я перевожусь туда лишь потому, что этого хотят мои родители… Жаль, ведь это был отличный год для меня. Рождение новых идей и, хоть маленький, но все же рост популярности».

Чуть позже я записал — и повторяю это в грустных воспоминаниях: «До моего водворения в Рекин мы провели денек в Шеффилде – родном городе моей матери. Я рассчитывал посетить «Гранд». Но – нет».

«Гранд» был огромным дорогим отелем, самым большим в Шеффилде, и любопытно, что даже тогда я чрезвычайно расстроился, что не был туда допущен. Сейчас, ощутив дискриминацию в ее безудержном и еще более дорогостоящем масштабе, я по-прежнему нахожу немного радости в том, чтобы быть не допущенным к самому лучшему, и, может, именно это неодолимое стремление привело меня в бизнес и будет продолжать подстегивать мою активность.

Итак, Рекин пришел и ушел. Ни он мне не понравился, ни я ему. Записи учителей гласили «Мог бы и лучше» или «Вялые усилия в этом семестре», и думаю, они, видимо, были правы. Исключая два положительных отзыва: я стал хорошим рисовальщиком и неплохим любительским актером. Играл в «Венецианском купце», ну, не Шейлока, конечно, и в обычных школьных одноактных пьесках, где получал истинное наслаждение, подавая реплики партнерам.

В искусстве рисования я достиг вершины формы, чему был весьма рад, так как, терпя неудачи в широком диапазоне предметов, я все же хотел быть хоть в чем-то лучше остальных. Основываясь на своих успехах в рисовании и живописи, в возрасте 16 лет я – перед самыми выпускными экзаменами – написал родителям, чтобы они забрали меня из школы, поскольку-де уже могу работать дизайнером-костюмером.

Это вызвало у окружающих прямо таки физическую боль. Учителя Рекина искренне считали, что покинуть школу, не получив никакой квалификации, просто чудовищно, а мое дизайнерство не стоит и выеденного яйца.

Отец был не только согласен с ними, но и дополнительно сокрушался о том, что такая профессия, по его мнению, не только не принесет дохода, а хуже – приведет меня в стан безработных. Впрочем, этого не произошло.

И вот, несмотря на то, что я мог отличать плохой дизайн от хорошего, мог рисовать и создавать новые формы одежды, а моим единственным желанием было — стать дизайнером, я пошел по на удивление нелогичному для сына и наследника пути – прямиком в семейный бизнес, не питая к нему никакого интереса и надежды на успех.

Поскольку… если бы Вы прошли семь школ, подобно семи кругам ада, из одной были бы просто изгнаны, а единственное Ваше призвание оказалось поруганным, Вы бы уповали на любой шанс, так что 10 сентября 1950 года в мебельном магазине Уолтона появился худенький, розовощекий, полуобразованный, кучерявый паренек чуть старше 16 лет.

БИТЛЗ — США

Пятница, Август 14th, 2015

Глава 1

БИТЛЗ — США

Группа молодых музыкантов, не умевших ни читать, ни писать ноты, известных как «Битлз», 7 февраля 1964 года покорила Соединенные Штаты Америки, и косвенно, поскольку Америка – это сердце и душа поп-музыки, стала заправлять всей поп-музыкой.

К маю этого года они превратились в неслыханный феномен наших дней, с каковым едва ли мы столкнемся в будущем. Если и была в их карьере поворотная точка, особая дата, круто изменившая масштаб их будущего, так это – день посадки лайнера компании «Пан-Эмерикэн» в нью-йоркском аэропорту им.Дж.Ф.Кеннеди, встреченного с редким для всего мира энтузиазмом.

Никто – а особенно я, хотя оптимизм и был присущ мне с самого начала,- не мог предвидеть того волнения, драматизма и невероятного интереса, окруживших прибытие этих четырех длинноволосых парней из Ливерпуля на американскую землю.

Я хорошо запомнил парижский вечер за месяц до того, когда телеграф из Нью-Йорка принес сообщение: Битлз на первом месте в нью-йоркских чартах журнала Cash Вox с песней «Хочу держать тебя за руку» (I Want to Hold Your Hand). Мы просто не могли в это поверить! Несколько лет битлы, подобно другим британским артистам, с завистью взирали на недоступные для них американские таблицы популярности. Там могли засветиться лишь Элвис Пресли, Фрэнк Синатра и прочие того же поля ягодки. Но я знал: если битлы и достигнут чего-то в Америке, сделают запись, которая будет там продаваться, так это будет «Хочу держать тебя за руку».

На всех ступеньках карьеры битлов мы с ними, похоже, достигли реализации самых дерзких мечтаний. Прежде всего, это был контракт на запись с EMI, заключенный в конце 1962 года. Невероятное для нас достижение. Потом – успех первого диска, но это, конечно, было только началом. Следующим супер-шагом стало первое место сингла «Угоди мне, пожалуйста» (Please, Please Me). Это было важно, волнующе, сенсационно, но Первым Местом всего лишь в британских таблицах популярности. Но дальше – больше, или, что характерно для битлов,- все выше и выше: первое выступление в лондонском Палладиуме и в европейском теле-топ-шоу.

А что потом? А потом наступил ноябрь 1963-го, и битлы были отобраны для участия в Королевском Варьете перед лицом Королевы-матери. Вот вам и еще одно достижение.

Казалось, после таких завоеваний оставались сущие пустяки. Америка всегда представлялась слишком большой, необъятной, далекой и слишком американской. Помню, как в тот вечер, когда мы услышали о первом месте в Cash Вox, я сказал Джону Леннону: «Ничто не может быть важнее этого,- добавив,- или может?»

Сидевший рядом журналист – как все они, подслушивавший, — сказал: «Ну, Карнеги-то-холл поважнее будет». И даже тогда, уже ощущая себя некими знаменитостями в Америке, мы отказались замахнуться на Карнеги-холл – ведь это была поистине величайшая сцена в мире, крайне редко, насколько нам известно, доступная для поп-артистов, даже великих.

Однако в среду, 12 февраля битлы предводительствовали на концерте в этом великом зале, а всего несколькими днями ранее мне пришлось вынести беспрецедентное давление, отвергнув несколько тысяч фунтов за появление парней в Мэдисон-сквер-гардене Нью-Йорка в тот же вечер!

Мы жили в состоянии предельной возбужденности и взволнованности, которое всякого бы (но не мягких и заземленных битлов) ошеломило и сбило с толку.

Как мне представляется, Операция «США» началась в ноябре 1963 года. Битлы были всегда рады избавиться от расписаний, заготовленных сюжетов, планов, схем развития из карьеры, поскольку достаточно доверяли мне и знали, что перед принятием серьезного решения я всегда посоветуюсь с ними, дабы они озвучили свое поразительное чутье и выверенную реакцию.

В ноябре я взял с собой в Нью-Йорк Билли Дж.Крэймера – еще одного чрезвычайно успешного британского артиста, с которым подписал контракт в Ливерпуле, – во-первых, дабы устроить ему раскрутку, а во-вторых, — и оно оказалось даже более важным, чтобы разнюхать, почему битлы, ставшие к тому времени крутейшими в британском поп-мире, не «случились» в Америке.

Как уже было сказано, я не воображал, что они станут прямым ответом Синатре, но все же думал, что кое-какой след в шоу-бизнесе оставили бы, так как шарм и музыкальные возможности были налицо, а Америка всегда отличалась восприимчивостью к талантам.

Поездка Билли Дж.Крэймера обошлась мне в 2 тысячи фунтов. Я заказал чрезвычайно хороший отель, мы демонстративно жили на широкую ногу, стараясь произвести на американцев впечатление людей состоятельных. На самом деле, для американцев мы были, конечно, не Бог весть, какие персоны. Два рядовых путешественника. Никто меня не знал, да и я никого вокруг, кроме двух контактеров, чьи имена хранила записная книжка.

И, как в Лондоне 1962 года на заре нашей карьеры, я начал обходить разные компании – телевизионщиков, звукозаписывателей, и первые, с кем мне удалось переговорить, были люди с Ви-Джэй (звукозаписывающий лейбл, специализировавшийся на блюзе, джазе и рок-н-ролле — прим.перевод.). А в это время в Англии битлы, конечно, становились все круче.

В октябре по результатам выступлений в Палладиуме и Королевском Варьете пресса начала писать о том, чему они дала имя «Битломании», кое-что об этом просачивалось и в Нью-Йорк, американскую прессу, и я усвоил, что было бы хорошо следующую пластинку битлов – предыдущие две, записанные на разных лейблах, успеха не имели – издать на Кэпитоле.

Однако я отправился на Ви-Джэй, потому что они уже дали неплохо подзаработать Фрэнку Айфилду – молодой британской звезде. Но даже он (как и любой послевоенный британский артист) имел в Америке, само-собой, ограниченный успех. В Штатах, исходя из настроений американцев, ощущался явный дефицит британских звезд. Местные считали, как там британцы ни старайся, мы все равно их обставим.

Кружась по Нью-Йорку, я обнаружил, что тут властвует, без сомнения, особое американское «звучание». Если у Вас есть чутье на подобные вещи – скромно признаюсь, у меня оно, поверьте, есть – Вы это сразу почувствуете. И в том ноябре я уверился, что знаю, какой хит подойдет американцам. Их настроения, я был убежден, подогреет «Хочу держать тебя за руку».

Записи – сердцевина поп-музыки, а я чувствовал всеми фибрами души, что «Хочу держать тебя за руку» ждет успех – и довольно быстрый – в Соединенных Штатах.

Но я походил и по другим компаниям, так как был научен не делать ставку на единственную карту. Законтачил с Уолтером Хофером, который с тех пор стал моим американским поверенным, и что самое важное – касательно видео-составляющей плана битловского захвата США – повстречался с Эдом Салливэном.

Встреча состоялась в основном потому, что мой приезд совпал с расследованием деятельности одного из отделов на СиБиЭс. Я договорился с Салливэном о времени встречи. У меня уже был звонок от одного из ведущих британских агентов на тему, не хочу ли я устроить через него выступление квартета в Шоу Эда Салливэна, но я отказался, поскольку предпочитаю прямые связи. И эта политика окупилась.

Я отправился к Эду в его нью-йоркский отель, и обнаружил, что он – отличнейший парень! После продолжительных дискуссий мы договорились о трех выступлениях битлов в его шоу и еще о двух для Джерри и «Задающих Ритм» (еще одна подопечная Эпстайну ливерпульская группа – прим.перевод.). Между нами двумя установились идеальные личные и деловые взаимоотношения.

На утрясание контрактных трудностей ушли все четыре дня. Я упирал на то, что каждое выступление битлов должно сопровождаться супер-афишами, чему Салливэн смутно возражал, видимо, чувствуя всю важность предстоящего, но не разделяя моего мнения, что скоро битлы станут величайшей сенсацией в мире. Его продюсер – наш общий друг – рассказал мне, как говорил Салливэну о «смехотворности» моей затеи с супер-афишами, поскольку подобная группа еще долго-долго не добьется в Штатах ничего, а особенно британская.

И все-таки мы заполучили эти афиши, и я вернулся в Англию со всеми необходимыми контрактами.

А там с волнением и радостью поведал битлам обо всем происшедшем. Они обрадовались, а особенно тому, что одно из выступлений должно было состояться в Довилль-отеле (Майами-Бич, шт.Флорида), а значит, несколько деньков они смогли бы понежиться на солнышке. Небольшая передышка на самом деле планировалась, но ко времени своего приезда битлы уже были в Америке нарасхват, и я дал согласие на выступление в Карнеги-холле и в большом концерте в Вашингтоне, округ Коламбия. Так что каникулы оказались очень короткими.

7 февраля десять тысяч поклонников устроили битлам сенсационную встречу в международном аэропорту им.Дж.Ф.Кеннеди.

Ожидая, когда нас пригласят на выход, и четверо битлов впервые ступят на американскую землю, мы были просто в смятении от неистовых выкриков и аплодисментов фантастической толпы.

Казалось, все здание аэропорта и вся его крыша переполнены людьми. Это был один из потрясающих и самых памятных моментов моей жизни. Стольких фоторепортеров в одном месте я не видел никогда, ни до, ни после, разве что при возвращении битлов из этого турне на родину.

До города нас сопровождали огромные толпы, безумные демонстрации и эта выдающаяся песенка «Ох, битлы, мы любим вас!», звучавшая и на пути из Нью-Йорка в Вашингтон. Безбрежное море лиц раскинулось перед входом в отель «Плаза». Американские диск-жокеи обрывали телефон, а битлы были вне себя от изумления и радости.

Я въехал в свой номер на 12 этаже, и казалось, что в этот момент он тут же наполнился всеми этими говорящими, покупающими, продающими людьми, чрезвычайно озабоченными бизнесом со мной и моими битлами.

Я получил первый опыт ответов на бесчисленные телефонные звонки, преследовавшие меня на протяжении всего этого турне.

Интерес американского радио – истеричный и чрезвычайно молодежный даже для ДиДжеев – не уступал в интенсивности домогательствам прессы. Ее светилами в серьезных газетах и журналах были напечатаны десятки тысяч слов в аналитических попытках раскрыть причину скоропалительного успеха битлов. Вэнс Паккард написал в Saturday Evening Post: «Битлз – под опекой мистера Эпстайна – делают акцент на подсознательные чаяния тинэйджеров. Они уже не хулиганы, скорее милые пострелята, почти что приятные тролли. В своих курточках с воротничками-стоечками, с пацанскими ухмылками они пробуждают во многих девушках инстинкт материнства».

«Подсознательные чувства, на которых они тонко играют, находят выход в очищении мира через юных дев. В темноте концертных залов возбужденные музыкантами юнцы дают волю своим низменным страстям. Они отрешаются от норм морали, теряют индивидуальность. Превалирует патология толпы, моментально наступает раскрепощение ото всех цивилизационных табу».

«Битлз стали крупными спецами по части освобождения девушек от пут нравственности. Их раскованная, самоуверенная манера исполнения, бурное появление на сцене, их ужимки и прыжки, пульсирующий рок-н-ролл, электризующий охваченную темнотой толпу, подзуживают девиц прыгать, а потом и вопить. Наиболее восприимчивые вскоре падают в обморок или бьются в истерике. (Одна из причин, по которой тоталитарные правители России неодобрительно относятся к джазу и рок-н-роллу, та, что эти музыкальные формы предлагают людям освободиться от подконтрольного поведения)».

В этом же номере въедливый бородач Альфред Ароновиц, преследовавший битлов из Нью-Йорка в Майами, описал свои первые впечатления:

«Оглушаемые фанфарами воплей, появились четверо молодых бриттов в эдвардианских костюмчиках на 4 пуговицы. Один был невысок и толстогуб. Другой смазлив и, похоже, только начал отращивать бороду. У третьего – серьезный вид и, вроде, торчащий зуб. На лице четвертого не было и следа юношеских угрей. Их имена были – Ринго Старр, Пол МакКартни, Джон Леннон и Джордж Харрисон, но различить, кому принадлежало какое, мешали спутанные гривы их волос».

Далее в своей статье он написал: «Фирма Кэпитол, которой принадлежит право на первый выпуск всех новинок EMI в Соединенных Штатах, поначалу завернула пластинки Битлз. Но из-за всеобщего помешательства она теперь не только тиражирует их, но и потратила 50 000 долларов на рекламную кампанию. «Будьте уверены, очковтирательства в ней хватало,- говорит вице-президент Кэпитол Войль Гилмор,- но и вся туфта на свете не заставит купить плохой товар».

«Тем не менее эта «туфта» помогла возбудить интерес тысяч фэнов, приветствовавших битлов в аэропорту им.Кеннеди. Еще бОльшие толпы ожидали их возле нью-йоркского отеля «Плаза». Вокруг забаррикадированной гостиницы раздавалось: «Мы хотим Битлз! Мы хотим Битлз!» По рассказам одной горничной, битлы обнаружили трех девиц, спрятавшихся в ванне. Дюжины других взобрались по пожарной лестнице на 12-й этаж, где расположилось ближайшее окружение музыкантов. Третьи проникли в гостиницу под прикрытием знаменитых фамилий и попытались добраться до парней с помощью лифтов».

«Битлы расслаблялись в своих номерах на 12-ом этаже, а по телефонам сыпались непрерывные запросы автографов и интервью. Один звонок был от человека, пожелавшего выпускать пепельницы с именем Битлз. Другой – от промоутера с Гавайев, хотевшего заманить битлов туда».

«Почтальон вносил охапки телеграмм и коробки, набитые письмами фэнов».

Мы с моим новым американским секретарем еле справлялись с неописуемым объемом работы, пополнявшимся по телефону, телеграфу, лично. Мне было трудно поверить в происходящее вокруг. Конечно, теперь это часть жизни, но тогда казалось, что весь битл-бизнес еще немного и выйдет из-под контроля.

Тогда, да и сейчас, просто невозможно уделить детальное внимание каждому единичному запросу, касающемуся битлов, поскольку, без преувеличения, их жаждет весь мир. А тогда в Америке, казалось, что каждый американец. Это чудесно волновало, но и вызывало огромное напряжение.

Во вторник, после выступления в Шоу Эда Салливэна битлы сквозь снежную бурю отправились поездом в Вашингтон, чтобы выступить перед восьмитысячной аудиторией. Они, конечно, хотели лететь, не потому, что это приятнее, а чтобы сэкономить время, но пурга отменила полеты, и, преодолев огромное сопротивление беснующихся толп, они наконец расслабились в поезде, который впервые повез их – и меня – в американскую столицу.

Я многого ждал от этого визита, надеясь впитать ощущение американской истории в качестве противоядия нью-йоркской суете вокруг Битлз.

Но фактически ни у меня, ни у парней не оказалось возможности обозреть Вашингтон поскольку, если уж на то пошло, он оказался еще более безумным, чем Нью-Йорк. Британский посол Дейвид Ормсби-Гоур (позже лорд Харлег) и его очаровательная супруга устроили нам прием.

И лорд и леди Харлег – чрезвычайно приятные англичане, однако, как это часто бывает, их друзья и гости оказались не столь приятны. Битлам не понравился прием, люди, атмосфера, отношение к ним, и с тех пор они неизменно отклоняли приглашения подобного рода, так как знают, чем это пахнет.

А пахнет это тем, что битлы, изначально приглашенные людей посмотреть и себя показать, послушать других и самим ввернуть словцо, позабавиться и других позабавить, становятся автоматами по раздаче автографов, мишенью всевозможных выпадов, оскорблений, требований, невообразимых вопросов самоуверенной публики, состоящей из незаурядных молодых англичан с прекрасным образованием, что – согласитесь, не так-то просто, а еще и неприятно.

А в посольстве произошло следующее: у Ринго ножницами отхватили клок волос. Розовощекий молодой британец сказал Джону: «Подпишите вот это»,- тот ответил: «Нет», что было, по-моему, справедливо, на что тот сказал: «Вы это подпишете, и Вам даже понравится.- О-о!»,- воскликнул Джон и покинул прием с невероятной быстротой.

Ринго, Пол, Джордж и я еще немного поторчали там (нас тискали, толкали, похлопывали) и покинули сборище, когда объятия пишущей братии стали совершенно невыносимыми.

Лорд и леди Харлег были очень огорчены, о чем и поведали репортеру Дэйли Экспресс, расписавшему этот вечер на всю первую полосу. Если в британском посольстве мы обзавелись буквально несколькими друзьями, то, благодаря дикому, просто истеричному американскому радио,- миллионами почитателей. Я был буквально ошеломлен американскими принципами торговли и технологиями, используемыми в основном для того, чтобы получать новости, интервью и свежие записи.

Не могу сказать, что я восхищался всей этой гипертрофией, но она присутствовала, и было в этом нечто ошеломляющее. В течение всего визита предпринимались бесчисленные попытки взять у нас интервью, записать бутлеги, которые сурово пресекались нашими юристами, но, интересно отметить, что даже обслуживавшие нас транспортники, буквально все, кто так или иначе соприкасался с битлами, подвергались безжалостному опросу ДиДжэями и интервьюированию. С тех пор это стало характерной чертой битлоизма. Ценным считается каждое слово тех, кто имел хоть какой-то контакт с Битлз. Один мой сотрудник рассказал, что автограф просили даже у его отца, поскольку это отец одного из наших работников, который связан с битлами. Мелочь, конечно, но в экстраординарном битлз-контексте — вещь повседневная.

Америка преподала битлам урок – по возможности не давать себя развести, а если уж это произошло, то стараться минимизировать потери. ДиДжэи – эти народные герои радиоволн – в ту первую поездку загнали моих парней, как обезьян, на пальму своих микрофонов.

Битлы могли избежать рукопожатий, лишь сказав хоть что-то в микрофон. Пол, бывало, скажет: «Послушайте, раз, два три. Шоу грандиозно изнутри!» а Джон добавит: «Послушайте, три, четыре, пять. Шоу – это супер, должен вам сказать!» а Малком Эванс, менеджер по перевозкам, — еще что-нибудь в том же духе. Такой жутко темпераментной четверке, как Битлз, и окружавшим их энергичным молодцам было очень трудно внушить, что они занимаются чьим-то промоушеном безо всякого вознаграждения, понимания и разграничения.

ДиДжэи так разошлись, что через несколько дней мне пришлось их довольно сурово осадить. На мое предупреждение обратили серьезное внимание, и нынче они сами (будь то представители коммерческой радиостанции или фирмы по производству надувных шариков) зареклись делать на Битлз паблисити или извращать нами сказанное. Просто невероятно, как долго битлы были наивны, и Америка, зацикленная на купле-продаже, попыталась использовать эту низкую сопротивляемость. Теперь не то. Теперь их сопротивляемость достигла огромной величины, это – самый непродающийся квартет в мире, что правильно, так как продать имя Битлз на своем товаре хочет каждый, а товар-то не всегда достаточно хорош.

Одна из проблем организации жизни поп-артистов и планирования их карьеры – это поддержание интереса к ним даже тогда, когда они лично не появляются на телевидении, радио и т.д. Без личного участия авторов-исполнителей очень трудно поддерживать хорошую продажу их записей. Я не был до конца уверен, что после отъезда битлов из Америки интерес к ним сохранится на том же уровне, хотя ДиДжэи обещали мне, что, поскольку парней принимали так хорошо, то они гарантируют всяческое содействие.

Беспокоиться мне было не об чем. Когда наша пятая хитовая запись «Любовь мне не купить» (Can’t Buy Me Love) появилась в американских магазинах, она тут же заняла Первое Место, потеснив в чартах пять других наших же синглов. Таким образом, одна группа оккупировала все шесть позиций, и мы знали, что, когда в следующий раз въедем в Штаты с черного хода – я имею в виду, через Сан-Франциско – то будем своего рода сенсацией, и эта ответственность слегка страшила. Мы подозревали, что растиражированное телеграфом приглашение запланировано заранее, но битлы – не склонные к саморекламе и до сих пор придерживающиеся своего рода невозмутимой скромности – удивлялись: а по заслугам ли слава.

Мы решили согласиться на торжественный проезд по прекрасному городу в открытом автомобиле, поскольку нас убедили, что это – необходимая часть шоу-бизнеса.

Наши воспоминания о первом американском турне до сих пор доминируют надо всем, что произошло с ноября 1962 года, когда вышла в свет первая пластинка Битлз. А ведь с тех пор произошло много важных событий, главным из которых была королевская премьера первого битловского фильма в июле (1964), и, хотя австралийский тур оказался по неисчислимости толп поклонников еще более грандиозным, чем американский, в Штатах есть нечто такое, что ставит их впереди других наций буквально в любом отношении.

Мы знали, что Америка либо сделает из нас звезд, либо ниспровергнет.

По факту она предпочла первое.

The Beatles: A Cellarful of Noise

Четверг, Август 13th, 2015

 ЗАПОЛНЕННЫЙ ШУМОМ ПОДВАЛ

КНИГА ЧЕЛОВЕКА, КОТОРЫЙ ОТКРЫЛ The Beatles


Брайан Эпстайн

© 1964 Brian Epstein

 

«Я не видел ничего похожего на The Beatles ни на одной сцене”.

«Они не были слишком опрятными и чистенькими. Они курили во время выступления, ели, болтали и прикидывались, что задирают друг друга. Поворачивались к аудитории спиной, кричали ей и смеялись над понятными им одним шутками. Они закатывали захватывающее и честное шоу, они обладали вполне определенным магнетизмом».

 

Этот магнетизм вскоре и втянул Эпстайна в битл-менеджерство; парни стали его первыми подопечными. А вскоре это привело к невероятному феномену, известному под названием Битломания – мировому помешательству вокруг четырех парней, которые являются составной частью грандиознейшего из ныне действующих на Земле шоу-бизнес-проектов.

Здесь вы впервые найдете первоисточник истории The Beatles, их впечатляющего рывка к славе – от человека, помогшего ее написать.

 

СОДЕРЖАНИЕ

Пролог

1 Битлз — США

2 Начало

3 Борьба

4 Открытие

5 Нет!

6 Да!

7 Рост

8 Битломания

9 Они

10 MМСР

11 Напряжение

12 Завтра

Примечание автора

Тексты песен в порядке их упоминания

 

ЗАДНЯЯ ОБЛОЖКА:

The Beatles были никому не известны и играли в грязном переоборудованном подвальном складе, пока не пришел Брайан Эпстайн и не стал их личным менеджером – и близким другом.

«Заполненный шумом подвал» – первый рукописный отчет Эпстайна о восхождении битлов к мировой славе и о его жизни с ними. Здесь вы найдете его инсайдерский доклад о том,

— как заказ пластинки привел к открытию The Beatles

— почему Ринго Старр заменил первого ударника The Beatles

— как Пол МакКартни был чуть не ослеплен фанатом

— почему Джон Леннон злобно покинул посольский прием

и сотни других очаровательных малоизвестных правдивых историй из жизни Эпстайна с битлами, Билли Дж.Крэймером и другими топ-звездами.

 

ПРОЛОГ

В субботу 28 октября 1961 года, около трех часов пополудни в магазин грампластинок, расположенный в Уайтчепле (небогатый р-н Ливерпуля – прим.перевод.), зашел одетый в джинсы и черную кожаную куртку 18-летний паренек, назвавшийся Реймондом Джонзом, и сказал: «Есть одна пластинка, которая мне нужна. Это “My Bonnie” («Красотка»), сделана в Германии. Имеется она у вас?»

За прилавком стоял Брайан Эпстайн – 27-летний управляющий магазином. Он тряхнул головой и спросил: «А чья это пластинка?» — «Да, Вы о них и не слыхали,- ответил Джонз.- Пластинка группы под названием Битлз…»

 

ПРИМЕЧАНИЯ ПЕРЕВОДЧИКА

  1.  Автор данной книги был, по-видимому, действительно чрезвычайно занятым человеком. А потому писал ее урывками. Этим я объясняю себе то, что почти каждое предложение начинается с красной строки. Предполагать, что данный прием использован для искусственного увеличения количества страниц, а, следовательно, и гонорара, считаю безнравственным. А потому принял решение сохранить авторский подход.
  2. Кроме того, посчитал целесообразным дополнить оригинальный корпус книги переводами упомянутых в ней песен.