Archive for the ‘Riders on the Storm’ Category

Послесловие автора.

Пятница, Октябрь 30th, 2009

Лос-Анджелес, 1991

То был Год «Дверей». Опять. Возрождение номер десять. Люди постоянно спрашивают меня, почему мы так долго держимся, и я порой бросаю им небрежный ответ: «Да все это – трескотня!»- стараясь смягчить вопрос, на который можно ответить только эгоистично.

Потом слышу точную отговорку, лезущую из моего рта: «У Джима было все для создания мифа об идеальном Джеймзе Дине – прекрасный, блестящий и умерший в 27 лет». «Двадцатисемилетний навсегда», как чопорно выразился комментатор Американского ТВ по поводу Джима в сетевом утреннем шоу. Если вы внимательно вглядитесь в фотографии или прочтете мои впечатления о Джиме в конце, то обнаружите, что Джим, когда умер, выглядел шестидесятисемилетним.

Несколько лет после его смерти я не осознавал, что Джим был алкоголиком. Но когда я заскочил в бар неподалеку от нашего старого офиса, где мы записывали «Лос-анджелесскую женщину», то бармен Фред припомнил, что Джим перепивал любого в этом месте. Неизменно. А Фред был пожилым человеком, повидавшим немало пьяниц. И тогда я окончательно убедился, что Джим скончался. В начале семидесятых у нас не было алко-клиник, в которых бы нам разъяснили, что к чему.

Так стоило ли все оно того? Что сделало нас такими особенными, что Голливуд потратил 30 миллионов долларов на визуализацию жизни пьянчуги? Для чего?

Я все же думаю, что Оливер Стоун честно изобразил Джима Моррисона; однако это фильм о мифе Джима Моррисона (Оливер никогда не встречался с Джимом; он пропустил шестидесятые, сражаясь в рядах морпехов во Вьетнаме). Но у Вас все же остается впечатление, что Джим умер за свои убеждения, растраченные попусту в алкогольном угаре. За веру в «прорыв» к «царству непорочности» сознания. Внутренняя работа. По внешним методам «расстройства чувств» и «путям излишеств».

Я рассматриваю цитату Уильяма Блэйка «Путь излишества ведет ко дворцу мудрости» несколько иначе, чем Джим. По-моему, Блэйк имел в виду, что нужно вести максимально насыщенную жизнь, получая максимум из каждого опыта, а вовсе не валиться поодиночке в бездну.

Думаю, существует множество людей, выросших в шестидесятые и не расколовшихся вдребезги, а до сих пор сохранивших, хотя бы частным образом, видение мира, которое выросло из тех времен: приверженность гражданским правам, гендерному равноправию и миру во всем мире. В их число я включаю себя.

И еще раз, почему же наша история все длится и длится? С тех пор, как «Оседлавшие» были опубликованы, я получил множество писем от фанатов, писем, которые согрели мое сердце, вновь и вновь благодаря нас за обеспечение звукового сопровождения важных моментов в жизни людей. Выделяется одно письмо – «Мои родители были в баре, когда музыкальный автомат наигрывал «Привет. Люблю». Песня придала смелости моему папаше, чтобы подойти и представиться со словами: «Привет. Люблю. Свое имя открой.» Если бы вы, парни, не написали этой песни, меня, может и на свете бы не было!»

Или, как сказал мне в конце съемок Вэл Килмер — актер, который изумительно воссоздал Джима на экране: «После того, как весь этот гвалт закончится, музыка тем не менее останется».

ИСПОЛЬЗОВАННЫЕ СТИХИ «ДВЕРЕЙ»

«Американская молитва» Джеймз Дуглас Моррисон
«Было хреново так долго» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Все – чужаки» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Вселенский разум» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Вялый парад» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Гиацинтовый дом» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Двадцатого века красотка» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Душевная кухня» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Запали мой огонь» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Кино» Джеймз Дуглас Моррисон
«Когда песня смолкнет» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Конец» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Латинская Америка» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Лос-анджелесская женщина» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Люби меня дважды» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Машины шипят под окном» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Мэгги МакГилл» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Не касайся земли» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Неизвестный солдат» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Ночи конец» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Ожидая солнце» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Оседлавшие бурю» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Пацифист» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Показалась ты мне» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Привет. Люблю» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Пробудись» Джеймз Дуглас Моррисон
«Проезд Лунного Света» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Прорвись (на другую сторону) Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Пять к одному» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Скоро лето пройдет» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Странные дни» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Тоска шамана» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Туго натянутый канат» Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Ты любишь ее так безумно» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Хрустальный корабль» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Шпион» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер
«Я не могу лицо твое припомнить» Джеймз Дуглас Моррисон, Джон Дэнсмо, Рэй Манзарек и Робби Кригер

ВСЕ ПРОЧИЕ СТИХИ

«А до вершины долго» Рэнди Ньюмэн
«Астральные недели» Вэн Моррисон
«Баллада о худом человеке» Боб Дилан
«Белый альбом» Джоан Дидион
«Белый кролик» Грэйс Слик
«Боги и новые творения» Джеймз Дуглас Моррисон
«Все, что тебе нужно – любовь» Джон Леннон, Пол МакКартни
«Дельфиний рот» Джо МакДоналд
«Доброй ночи, Сайгон» Билли Джоэл
«Дорога № 66» Бобби Труп
«Единственный выход» Маршалл Э.Сихорн, Элмор Джеймз
«Крысиные бега» Рита Марли
«Мифология» Эдит Хэмилтон
«Мужчина, заходящий с черного хода» Вили Диксон
«Рай в твоей голове» Стив Винвуд
«Слава» Джо МакДоналд
«Тамбурин-мэн» Боб Дилан
«Я не тот, бэйби» Боб Дилан
«Языки» Сэм Шепард

С 1965 по 1971 года Джон Дэнсмо был барабанщиком в «Дверях». С 1971 года Дэнсмо занялся театром – как актер и драматург – и танцами, обеспечивая ударное сопровождение авангардных постановок. Является содиректором и продюсером нескольких видео-фильмов о «Дверях», был консультантом Оливера Стоуна по кино-биографии ансамбля. Он живет в Лос-Анджелесе со своей женой, дочерью, двумя собаками, кошкой и тремя цыплятами.

«Эта книга – невыдуманная история»,                                                          — Робби Кригер

«Дэнсморова биография «Дверей»- первая, которая, чувствуется, написана по веским основаниям, и это, без сомнения, наиболее подробный отчет о короткой, но яркой жизни «Дверей» как единого ансамбля… Дэнсмо – речистый, членораздельный писатель, который опирается как на неземную мощь «Дверей», так и на обычные понятия их предшественников в литературе, театре и мифах».                                                                                                         – Роллинг Стоун

«Хорошо написано, трогательно… рассказано обо всем и рассказано честно».

Книжное обозрение Нью-Йорк Таймз

«Оседлавшие бурю» Джона Дэнсмо хороши, именно как отчет об истории «Дверей» из всех опубликованных по сей день».                                                                                                                                                                                                           – США сегодня

«Оседлавшие бурю» очень приятны, особенно своими сермяжными и базирующимися на личном опыте озарениями. Джон Дэнсмо из тех, кто выжил и продолжает поиски».                                                                                                                – Оливер Стоун

Глава 22. Когда песня смолкнет

Четверг, Октябрь 29th, 2009

Лос-Анджелес, 1989

Мой друг Джим Моррисон застрял, тормознул. Он не стал президентом Соединенных Штатов, как на то надеялся Рэй Манзарек, и прекратил быть голосом музыки Робби Кригера. Джим стал голосом поколения. (далее…)

Глава 21. Оседлавшие бурю

Четверг, Октябрь 29th, 2009

Лос-Анджелесс, 1983

— Тебе бы проштудировать Роберта Блайя. Может помочь твоим писаниям,- сказал Тони. Он был режиссером моей пьесы, которую мы собирались повезти в Нью-Йорк и поставить во вне-внебродвейском театре. (далее…)

Глава 20. Конец

Понедельник, Октябрь 26th, 2009

Лос-Анджелес, 1981

… Ну, я опять о том же. Думал, что с вызыванием твоего духа уже покончено, но вот, только что вернулся от газетной стойки, где взял последний номер Роллинг Стоун. На обложке – ты! Заголовок читается, как «Он горяч, он сексуален и он мертв!» Безвкусно, но прикольно. (далее…)

Глава 19. Неизвестный солдат

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Для Неизвестного Солдата рой могилу,

Он на плече твоем гнездится хилом (далее…)

Глава 18. Лос-анджелесская женщина

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Лос-Анджелес, 1981

Я пошел посмотреть «Что случилось с Керуаком?» — документальный фильм о легендарном писателе-битнике, который вдохновил так много музыкантов, включая нашего ведущего певца. Во время антракта я решил пробежаться по улице от «ЕЗТВ»-видео театра и взглянуть на старый офис «Дверей» и репетиционную. Я пересек разделительную с вышедшими из употребления рельсами на бульваре Санта-Моники и метнулся в конец улицы. Чем ближе я был к Ла Сьенигэ, тем явственнее вырисовывалось старое обветшавшее здание. Теперь это был настоящий гадюшник. Выглядевший предназначенным к скорейшему сносу. Крыльцо сломалось окончательно, так что мне пришлось прыгать на четвертую ступеньку, казавшуюся относительно надежной. С лестничной площадки я оглядел сальную ложку «Толстого Бургера», который когда-то был «Распространением топлесса» — стрип-клубом, куда мы водили интервьюеров. Журналистов чрезвычайно нервировали груди, трясущиеся над их головами, пока мы отвечали на вопросы.

Добравшись до вершины лестницы, я расслышал внутри несколько голосов там, где у нас был офис. Должно быть, туда вломились бомжи. Я осторожно проговорил в окно.

— Эй, что там у вас?

— Ничего… живем мы тут,- ответил бомж лет двадцати пяти. Звук его голоса прерывался отхлебыванием какого-то пойла.

— Я слышал, что «Двери» обычно практиковались в этом здании,- спросил я его.- Это правда?

Обычно я не побуждаю людей реагировать на наш ансамбль, но, наслушавшись высказываний Гинсберга, МакКлюэ и прочих о Керуаке, я преисполнился мощи поп-культуры. Неужели наш миф просочился и на улицу.

— Да-а, «Двери»,- сказал один из них с благоговением в голосе.

Другой добавил: «Ну, так что… нынешний владелец намеревается нас вышвырнуть».

— Это плохо,- ответил я. Сунул двадцатку и сказал – Ну, удачи вам, парни. — Прыгая с последнего пролета лестницы, я подумал: насколько депрессивна рейганомика для бомжей. Где же налоговые пенки, снимаемые с богачей, и предназначенные им? Молодых бездомных стало ничуть не меньше, чем стариков.

Я добрел до стеклянной двери внизу и взглянул на то, что было  нашей  репетици-

онной. Коридор вел в ванную, где Джим делал свои вокальные партии. Эхо ванной комнаты! Я обернулся и бросил взгляд через улицу на «Ликеры Монако». Нахлынули воспоминания об осени 1970-го и записи «Лос-анджелесской женщины»…

Я в этот город заявился буквально час назад,

Чтоб знать, откуда ветер дует, я бросил беглый взгляд:

А где тут в дачках Голливудских девчушечки сидят?

Счастливой юной леди Город Света взял тебя внаймы,

Или ты просто падший ангел

Города Тьмы, Города Тьмы?

Вернуться в Сансэт-саунд, где были записаны наши первые два альбома, было приятно, но не более того. Мы записывали новые песни для Пола Ротчайлда, и в воздухе царила напряженная тишина, та же, с которой мы сталкивались, когда он присутствовал на репетициях. По правде сказать, песен у нас было немного, но Пол занял позицию «а покажите-ка мне». Он понимал, что этот альбом будет еще одним «выдиранием зубов», типа «Ожидая солнце», который почти доконал всех нас. Мы еще не гладко исполняли эти песни, они не были отрепетированы в достаточной степени, но я знал: у нас, несмотря ни на что, есть несколько хороших номеров. Они были более блюзовые, а блюз вел тебя к экзистенциальному страху. Как бы ни было трудно воплощение, но, когда мы собирались вместе писать новые песни, все наши внешние немузыкальные проблемы, казалось, ускользали прочь. Репетиция была временем, когда Джим вполне соответствовал, и его кончина откладывалась. Он все еще почитал состояние выращивания новых идей.

Эй! Идет тут что-то,

И с этим не поделать ничего

— Взгляни-ка, Брюс. Видел ли ты когда-нибудь того, кто отказывается от четверти миллиона долларов?!- сказал Ротчайлд инженеру Ботнику, когда тот вышел из контрольной комнаты в звукозаписывающую.

— О какой чертовщине ты тут несешь?- спросил Ботник.

— Я больше не занимаюсь этим, парни. Тут одна песня про убийцу на дороге звучит, по-моему, как джаз-коктейль. Вам нужно спродюсировать это самим. Может, вам и удастся.

Обычно членораздельный Пол блеял, как ягненок. Он брал большие паузы между предложениями. Прямо чувствовалось, как вертятся колесики дум в его голове. Никто из живущих не вытянул бы из этих парней нового альбома. Им оставалось уповать на  самих себя.

Оглядываясь назад, я думаю, что у Пола оказалось недостаточно энергии для того, чтобы, вытянуть из Джима – что он и должен был бы делать — вокальные партии. Пятый член «Дверей» сдался. Мы оказались не у дел.

Лос-Анджелеса Женщина,

Лос-Анджелеса Женщина,

Воскресным полднем поезжай,

Воскресным полднем поезжай

Через предместья, к нежной грусти,

В свой самый-самый грустный блюз,

В свой блюз.

Тем вечером после ухода Ротчайлда мы засиделись в студии, и Ботник почувствовал уныние, в которым мы пребывали.

— Что будем делать, Брюс?- спросил Рэй.

— Я спродюсирую вас, парни. Мы станем сопродюсерами. Мы бы могли нанять передвижное оборудование Уолли Хейдера и записываться в вашей репетиционной, где вам по-настоящему удобно. Типа, как в старые добрые деньки.

Он знал, что следует упростить процесс нашей звукозаписи, и его предложение прозвучало неплохо. Меньше давления. Я начал беспокоиться, а кто из контрольной комнаты проконтролирует Джима, чтобы он не напился. Раздавая указания, Брюс был слишком мягкосердечным. Смог бы он управлять Джимом? Увольнение наших менеджеров было правильным ходом, мы достигли большего контроля, но теперь предстояло самим волочь бремя присмотра за Джимом.

Мы все согласились с идеей Брюса. Я пошел домой, молясь, чтобы она сработала.

Ботник перетащил все оборудование в дом 8512 на бульваре Санта-Моники, и мы устроили звукозапись наверху в офисе Билла Сиддонза. Билл: «Фактически консоль лежала на моем рабочем столе. Я работал днем, они приходили вечером, сдвигали мебель, пришпиливали к стенам листочки и использовали мой кабинет как контрольную комнату». Мы оборудовали связь между этажами, но с кем ты говоришь, было непонятно – окна отсутствовали. Делать наложение было особенно жутко, т.к. ты усаживался внизу и беседовал с динамиком. Все остальные были наверху в контрольной комнате. Впрочем, мягкий по натуре Брюс облегчал атмосферу записи.

— РЭТ, ТЭТ, ТЭТ, ТЭТ,- вступил мой малый барабан в первый день, когда я опробовал отдельные удары палочек. Через пять или десять минут в наушниках послышался Брюс: «Окей, а теперь по басовому».

«БУМ, БУМ, БУМ»,- вступил большой барабан, отзываясь на позыв моей педали. Медленные, единичные, монотонные дроби, пока Брюс добавлял в звучание дискант, первую октаву или бас. Прошли еще десять минут.

— Теперь том-томы.

— Я небрежно настроил том-томы на приму, кварт- и квинт-септаккорды, потому что мы собирались делать «Было хреново так долго», а это – блюз. В оркестре старшей школы, ввиду отсутствия необходимости,  я так и не научился настраивать тимпаны!

— Отлично. Они звучат хорошо.

Все идет достаточно быстро, думал я.

— ДУМ, ДОМ, ДАМП! ДУМ, ДОМ, ДАМП!

Сорок пять минут спустя Брюс позвал меня в контрольную комнату прослушать звучание барабанов.

— Звучит довольно хорошо.

— Я счастлив,- откликнулся в свою очередь Брюс.

— Ты имеешь в виду, что все закончено?! Мы поставили звучание барабанов?

— Ну, тебе же нравится, не так ли?

— Да-а, я очарован, это мое звучание, ориентированное на джаз. Так ты имеешь в виду, что нам не надо обтесывать это часами, как раньше?- Я был изумлен.

— Теперь вы, парни, знаете, как делать пластинки, и я восхищен этим.

— Отлично, Брюс, отлично.

%

Мозговой штурм Брюса позволил нам всем, включая Джима, взять на себя больше ответственности, и это сработало. Оказалось, что нам не потребовалось слишком контролировать Джима в студии. Он знал, что поводья ослабли, и ответил на это повышением ответственности. Брюс никогда не заставлял нас переписываться более двух раз; не приходилось вытягивать из Джима вокальные партии, так как большинство из них были «живыми». Мы бы не добились такой легкости, если бы не сделали несколько альбомов с Ротчайлдом. В интервью тех времен Джим подчеркнул уверенность, которой наделил нас Брюс: «Мы записываемся прямо в нашей комнате. Это не значит, что нам не нравится в студиях Электры, но чувствуется, что мы делаем все гораздо лучше, когда репетируем. Это будет первая пластинка, которую мы действительно делаем без продюсера. Мы пользуемся услугами того же самого инженера, Брюса Ботника. Может, он даже будет сопродюсером вместе с «Дверями». В прошлом продюсер… не в том смысле, что он как-то плохо влиял или что другое, но без этого пятого члена ансамбля – все по-другому. Так или иначе, к добру или худу, но теперь все зависит только от нас».

Мы поймали кураж. А ошибки – к херам собачьим.

Это работало, как заклинание.

Однажды в полдень я спросил Рэя: «А знаешь то начало на вещи Майлза «Ну, так что» на концерте в Карнеги-холле? Ба-де-да-до-да-де-да-де-дэмп… БЛАААА-СКРИЧ-ДАМП? Там была долгая и очевидно неверная нота в секции трубы?»

— Да-а.

— А, знаешь, что Майлз сказал об этом? Сказал, что это неважно, так как главное -кураж. Ошибки — это херня. Мне бы нравилось думать, что с «Лос-анджелесской женщиной» у нас то же самое.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, мужик,- подтвердил Рэй.- По мне, так тот второй вариант «Оседлавших бурю» звучит хорошо!

— Именно… Я скажу Брюсу.

%

Микеланджело Антониони, знаменитый итальянский режиссер, пришел послушать нас во время репетиций «Лос-анджелесской женщины». Он искал музыку для «Забриски пойнт», истории об Америке шестидесятых.

Как оказалось, это был ужасный фильм. Но тогда мы все имели в виду  «Фотоувеличение» — его первый англо-язычный фильм, который мы просто обожали. Антониони использовал музыку «Новобранцев», что было очень хиппово. Так что Джим, держа в голове фильм, написал несколько куплетов, и мы извертелись на пупе, ожидая появления мэтра. Он оказался надменным. Может, дело было в языковом барьере, а может, ему просто не нравилась наша музыка.

Джим попытался объяснить название «Л’Америка» той песни, что, мы думали, могла бы подойти для фильма. «Апостроф после Л – это сокращение для Латинской… или Центральной Америки… или Мексики по существу. Любого Юга за границей».

Во время его монолога я, помнится, думал, какой Джим замечательный. Боже, я любил его разум. Как ему постоянно приходили в голову такие оригинальные вещи? Он все еще казался креативным до дрожи, хотя и опускался по спирали своего пьянства.

Робби начал играть песню для Антониони, посылая ноты очень медленно, чтобы мы подхватили мелодию. Он играл слишком громко, особенно для тех, кто не увлекается рок-н-роллом. Его исполнение было несообразным. Он рисковал. Звучание Рэя подстраивалось под остальных. Из-за этого Робби то сверкал оригинальными соляшками, а то был не в состоянии подрегулировать громкость до уровня звучания остального ансамбля. В этот момент мне хотелось постучать ему по лбу и крикнуть «Привет!». Я знал, что через пять минут его идеальная музыкальность и мягкая натура опять заставят меня всей душой полюбить его. Но сейчас мой инстинкт подсказывал, что, когда мы с Рэем вступим с нашими партиями, инструменты затянут вокал Джима. А уж начав, нельзя было останавливаться. Слишком непрофессионально. Я досадовал, чувствуя, что мы теряем внимание Антониони. Он выглядел  гораздо  более  стесненным, чем когда пришел к нам в первый раз.

Я двинулся в Латинскую Америку,

Чтоб выменять на бусы кружку

Золотоносного песка.

Режиссер определенно не собирался принимать наши зашифрованные ссылки на деньги (бисер) и травку (которую в Акапулько зовут «золотом»). Голос Джима был в отличной форме, но в песне были мрачные, диссонирующие ему аккорды, затенявшие пение. Робби тут звучал, как холодная сталь.

Ну, ясно, нашей единственной надеждой осталось нагнать на Антониони ужас.

Латинская, Латинская Америка,

Америка.

Мы выстроили инструментальный апофеоз… БЭМ! Да-а. Он пробьет серные пробки в этих итальянских ушах. Мэтр выглядел по-настоящему растерянным. Я был уверен, что он собирается свалить. Песня очевидно перегрузила его. Она суммировала весь его фильм. Отпадала нужда его снимать!

Он распрощался, и мы вернулись к записи песни «коктейльного джаза». Мне очень нравилось, как она превращалась в вестерн-балладу с отголосками джаза. «Призрак, скачущий по небу» встречается с Винсом Гуаральди!

Была разработана 16-дорожечная аппаратура, и фактически мы пользовались ею на предыдущем альбоме, но Ботник предложил записывать «Лос-анджелесскую женщину» на портативном 8-дорожечном аппарате. Билл Сиддонз так отзывается о сессиях записи последнего альбома: «Лос-анджелесская женщина» была чрезвычайно интуитивной пластинкой. Они нарочно делали ее на грани фола. На «Вялом параде» они погрязли в хай-тэке и делали по 35 вариантов». Казалось безумием откатываться назад в технологии, но это заставляло нас наносить на пленку только по-настоящему отличный материал. Наша последняя пластинка оказалась такой же, как и первый альбом: сырой и простой. Как будто мы прошли полный цикл. Мы снова были гаражной бандой, откуда и стартовал рок-н-ролл. Мы даже опустили указание индивидуальных авторов; как и на первых трех альбомах, все песни написаны «Дверями».

В интервью в поддержку «Лос-анджелесской женщины» Джим сказал: «Первый альбом мы сделали примерно за десять дней, а затем каждая успешная запись требовала все больше и больше времени, пока последняя («Моррисон отель») не потребовала девяти месяцев. А тут мы приходили и делали по песне в день. Восхитительно. Отчасти потому, что мы вернулись к первоначальной инструментовке: только нас четверо и басист».

Не то, чтобы Джим уже был вне опасности. По выходным он шлялся по барам, напивался, разбил свою машину. Как будто бы нечто, заложенное в Джиме сызмальства, только на время каналировалось в творчество, и собиралось так или иначе доканать-таки его.

Я начал подумывать, что несколько концертов поддержали бы его, но наша репутация оставалась прокисшей. А Джим тоже хотел опять играть вживую: «Это же политический футбол. Мы подписываемся на концерт, а дня за два до него обнаруживаем, что майор или шериф — кто бы из них ни захотел увидеть свое имя в газете – постарается и запретит шоу, чем вызовет всеобщее негодование. Родители, которые даже бы и не знали, кто мы такие, вдруг слышат, как шериф Пибоди (фамилия брит.   полицейского, прославившегося анти-наркотическими преследованиями рок-звезд – прим. перевод.) говорит, что «Дверям» выступать не разрешается».

По крайней мере они не могли запретить наши пластинки. Как-то днем в перерыве между записями Джим и Робби перешли улицу взять себе пивка в «Ликерах Монако», а также сигарет и яблочного сока для Рэя и меня.

— А ты знаешь, Рэй, что означает «Гиацинтовый дом»?- спросил я, пока Джима не было.

— Не-а, но «вижу, что в туалете никого».

— Да-а, это смешная строчка. Почти патетичная в своей паранойе. Впрочем, мне нравится настроение. Мне весело играть фолк-рок на барабанах… как изменение темпа. Он пульсирует, и это технически легко.

Зачем они пришли в наш Гиацинтовый Дом?

Чтоб угодить сегодня  львам?

Мне нужен новый друг, чтобы не доставал.

Мне нужен кто-нибудь, кому не нужен я сам.

Пустую ванную обвел я взглядом,

И чувствую, что некто где-то рядом,

Он рыщет по пятам – мне не уйти.

Зачем же сбросил ты червонного валета?

Единственную карту, с которой мог бы я зайти.

Я твержу всем вокруг – мне нужен новый друг,

%

Книга Эдит Хэмилтон по греческой мифологии разъяснила миф о Гиацинте. Она помогла мне разобраться в этой песне Джима. «Гиацинтовый дом» — возможно, печальнейшая из созданных им песен. Хэмилтон писала:

Еще одним цветком, который стал олицетворять смерть прекрасной молодости, был гиацинт.

Празднество Гиацинта

Текло мирным вечером тем.

Но, вызвав на спор Аполлона,

Он жизни своей был лишен.

Они состязались в метании диска

И рук божьих быстрый бросок

Ускорился сверх нужной цели

и страшно рассек Гиацинту лоб. А он был дражайшим товарищем Аполлона. Меж ними не было никакого соперничества; стараясь подальше закинуть диск, они просто играли. Бог был охвачен ужасом, увидев, как хлещет кровь и смертельно бледный юноша падает на землю. Он сам побледнел, схватил его и старался остановить кровь из раны. Но было слишком поздно. Пока он держал его, голова юноши поникла, как цветок на сломанном стебле. Он был мертв; Аполлон, стоит рядом на коленях, рыдает о нем, умершим столь молодым, столь прекрасным. Он убил его, хотя и не по собственной вине, и он стонал: «О, если бы я мог отдать свою жизнь тебе или умереть за тебя…» Пока он говорил, окровавленная трава вновь стала зеленой, и расцвел изумительный цветок, который навеки прославил имя юноши.

Этот пассаж – весьма соответствующая метафора нашего ансамбля. Рэй, который «открыл» Джима, всегда обращался к нему по-аполлонски. Среди нас не было соперничества, когда мы писали и аранжировали наши песни; следовательно, нас разделял их выпуск в свет. Джим забыл, что жизнь – это игра, и, разрушив себя в молодом возрасте, уже не был так прекрасен. «Двери» убили его, не по вине членов ансамбля, и Рэй, распиная нашу индивидуальность, никогда не упускает случая превознести Джима. Наши песни (цветы) расцвели на изумительно долгий срок.

%

Робби и Джим вернулись с пивом, яблочным соком и цигарками. Когда Джим неторопливо входил в репетиционную, я заметил, что он прихрамывает. Прищучив Робби в углу, я спросил, что случилось.

— Сказал, что схлопотал это в «Шато Мармоне» (отель, где тогда проживал Джим – прим.перевод.). Его комната на третьем этаже, и, играя в Тарзана, он попытался ухитриться и забраться к себе по водосточной трубе. Скакнул с крыши сарая, стоявшего вплотную к отелю, и грохнулся спиной на перила.

— Боже, обычно он никогда не травмировался. Я думал, он — небьющийся.

— Больше не думай.

— Давайте еще разок сыграем «Ползущего Змея-короля»,- предложил Джим, выходя из ванной комнаты и подмигивая мне. Как будто бы мы собирались записывать его для нашего шестого альбома, спустя четыре года после того, как мы с Джимом в Венеции впервые восхитились этой песней. Джим знал, что я люблю балдежные вещи, и в середине ее у меня будет шанс кивнуть в знак приветствия Арту Блэйки своей поспешной дробью. А Джим кивал в знак приветствия всем тем черным певцам блюза, которых он обожал, как и его герой – Элвис Пресли – два белых певца с Юга взирали на своих менторов как с предубеждением, так и с благоговением. Робби отдал честь Джэймсу Брауну, исполнив сирено-подобный гитарный пассаж на «Подменыше».

Еще одно приподнятие шляпы перед корнями Джима было в песне «Лос-анджелесская женщина». Мы урезали темп вдвое для средней части «грядет печаль, а радость – вон отсель!», в которой Джиму пришло в голову повторять снова и снова одну и ту же фразу. Поскольку она содержала словцо из черного слэнга — «моджо» (обозначающее секс-доблесть), я придумал монотонно повышать темп до его первоначальной скорости, типа, оргазма. Было трудновато прикинуть прежний темп после пяти минут медленной музыки, но со второго захода мы с этим справились. После перенесения песни на пленку Джим позвал Рэя, Робби и меня в заднюю комнату.

— Посмотрим-ка.

Он написал: JIM MORRISON

— Взгляните-ка,- сказал он, самоудовлетворенно.

Затем приступил к написанию каждой буквы своего имени в другом порядке, перенося их время от времени туда-сюда. Джим-анаграмматик.

MR MOJO RISIN’

Получилась фраза, которую мы только что записали в «Лос-анджелесской женщине»!

— Твою мать, Джим,- сказал я.- Это круто!

— Очень мило,- добавил Рэй. Робби улыбнулся.

%

Майамская истерия наконец затухла, и мы начали получать приглашения сыграть вживую. Билл Сиддонз завил прессе, что из-за Майами мы потеряли на концертах миллион долларов, на которые я не мог наплевать. Джимово состояние быстро деградировало из-за продолжающегося пьянства, поэтому мне казалось, что хорошо бы немного развеять миф о несокрушимости. Поохладить, так сказать. В позднем интервью Джим отозвался о майамском концерте, сказав, что, осознанно или нет, но тот единственный славный вечер положил конец образу, созданному вокруг него.

Невзирая ни на что, мы подписались на турне по маленьким, не более пяти тысяч мест, залам – обычно старым филармоническим с тяжелыми бархатными шторами, поглощавшими звук. В акустическом плане они были определенно более удовлетворительными.

К сожалению, разрушение мифа оказалось слишком незначительным и слишком запоздалым.

%

Новый Орлеан, декабрь 1970 года

Лимузин забрал нас из отеля во Французском Квартале. Этот город ощущался отличным от всех штатовских, где я побывал. Витиеватые чугунные ограды, и запах гомбо (креольская похлебка из стручков бамии с мясом, курицей, крабами, томатами, креветками и устрицами, сдобренная специями и травами – прим.перевод.). Перед тем, как сесть в машину, мы с Джимом сбегали за пивом в бар на углу. Надпись на окне гласила «Цветные не допускаются».

Джим подхватил намек и, как только мы запрыгнули в авто, начал дразнить нашего водителя.

— Видали бы вы надпись в этой лавке. Нужно держать этих ниггеров в специально отведенных местах.

— Да, сэээээр!- вставил белый водитель, и сердце его не екнуло.- Держать их в отведенных местах.

Все в машине были раздражены; настоящий живой расизм прямо перед нашими глазами. Водитель ударился в монолог; акцентированный и пришпоренный ремарками Джима, он звучал так, будто рабство существовало до сих пор.

Джим ухмылялся вовсю и провоцировал невообразимое выступление водителя. Действенный метод. Конечно, Джим подшучивал над водилой, но и сам крепко знал материал.

Концерт состоялся в месте, известном как «Пакгауз». Именно так. Низкий потолок с подпорками тут и там порождал чувство клаустрофобии. Для улучшения акустики он был чем-то громоздко оббит.

Настроение в тот вечер было жутким – и исходило оно от Джима. Кто-то, должно быть, загонял булавки в его душу, так как пять лет эксцентричных выходок завершились крутым обломом. Источники рока были здесь, в Новом Орлеане. Могло ли это быть отмщением вуду?

Комнатам вдоволь досталось

Вычурных глаз, голосов,

Что вопиют про усталость,

Девке с оскалом зубов.

Гости, уставши грешить,

Спят.

Так внемли о греховном!

Странные дни нас настигли.

Вязнем мы в странных часах.

Наши тела в беспорядке,

Память сбоит, просто — ах!

И мы бежим ото дня

В странной ночи отрубиться.

Когда Рэй и Робби глянули на меня для отсечки конца «Душевной кухни», Джим начала рассказывать свою ужасную шутку.

— Что говорит слепой, проходя мимо рыбной лавки?

Я досадовал, зная концовку.

— Привет, девчата!

Аудитория недовольно заворчала. А потом Джим начал свою бессмысленную историю про парня и девушку, забравшихся в дупло дерева. Впервые он рассказал нам эту «шутку» в репетиционной, а гэг состоял в том, что его не было. Джим просто грузил и грузил: «Говорит парень девушке: «Э-э, а ветрено, не так ли?…» Он рассказывал, потому, что обожал растрачивать наше время. Подростковые штучки. На этот раз насмешки и издевательства ему не удавались. Он попросту занудствовал. Это было душераздирающе — художник на пути к провалу. Он бубнил еще минут десять, пока мы втроем пытались начать следующую песню. Джим не уходил с авансцены, аудитория становилась все более и более беспокойной. Никто не смеялся. В конце концов, прямо под Джимов рэп я начал «Прорвись», которая вывела его из хандры. Остаток сета (последовательность песен между перерывами — прим.перевод.) мы пробормотали без малейшей искры.

Джим даже не был пьян, но его энергия угасала. Позже Рэй отметил, что видел, как во время сета вся психическая энергия Джима истекает с макушки. Я не видел того же самого, но, казалось, что жизненные силы покинули Джима.

Я знал, что публичная жизнь ансамбля завершена. Я видел печального старого блюзовика, который когда-то был велик, но теперь полностью выдохся.

С шипением проносятся машины,

Как волны, что, нахлынув, мчатся вспять.

Подружка, вроде, рядом, но до нее мне не достать.

Свет фар машин проезжих

Крадется по стене.

Зову, зову подружку беззвучно, как во сне.

Дориану Грею рок-н-ролла было всего двадцать семь.

Вечером раньше в Далласе у меня мелькнули надежды на то, что у нашей игры вживую еще есть будущее, несмотря на неуклонный упадок сценических возможностей. В Техасе мы впервые сыграли «Оседлавших» на публике, и они были приняты достаточно хорошо. Песня была еще не издана, что лишало отклик публики любых примесей. Даже Винс — наш роуди — в Далласе просиял лицом и сказал, что «Оседлавшие» — новая великая песня. Тем вечером я подумал, что наши живые представления могли бы эволюционировать в изысканный джазовый формат. Может, мы смогли бы вновь обрести магию иным способом, более зрелым. На пути к большому карьерному пику есть маленькие пики и провалы, и, хотя сейчас мы были на спаде, Даллас ощущался, как пик.

Однако в Новом Орлеане мы опять взяли весьма невысокую ноту, особенно после поддразнивания предыдущего вечера.

Я чуял гибель.

Ох, долго было мне хреново,

Так, что мне теперь видней.

Что ж не даете мне свободу?

Освободите же скорей!

Да, я прошу тебя, охранник,

Сломай замок, забрось ключи.

Приди скорее, мистер,

Беднягу к жизни подключи.

Зловещий лимузин повез нас назад в «Пончатрэйн Отель». Как будто мы возвращались домой с похорон. Джим болтал о чем-то малозначимом, остальные хранили гробовое молчание. Я знал, что Рэй и Робби были наконец готовы завязать со всем этим. Когда мы остановились на обочине перед входом в отель, пошел мелкий дождь. Джим и Билл Сиддонз выбрались из машины и вошли в вестибюль. Я помедлил и глазами попросил Рэя и Робби остаться, намекая, что у меня есть кое-что сказать. После того, как Билл и Джим оказались внутри, я отворил уста.

— Ну?- сказал я. Они знали, о чем я. Концерт был стол провальным, что они могли читать мои мысли.

— Окей, с этим покончено!- уныло отозвался Рэй.

Робби взял паузу, обдумывая то, что сейчас сказал Рэй, и понимая, что половина нашего квартета уже сдалась. Он кивнул в знак согласия. Показалось, что черная туча, висевшая над моей головой несколько лет, сдвинулась с места. Тот Джим, что хотел уйти годы назад, теперь мог играть где угодно, когда угодно. А это было единственным, что ему нравилось делать, кроме выпивки. Нам следовало признать себя побежденными. И мы только что это сделали. Три стоящих под дождем гробоносца только что похоронили свои концертные выступления. Наконец-то.

В ироническом настроении – праздновать или стенать – мы совершили попытку прошвырнуться по джаз-клубам. Времена изменились. Местами музыкальных действ стали в основном топлесс-клубы. Мы выбрали один, и после лет жестокой критики и брани в адрес Джима я сам напился.

По секрету, мне даже полегчало от того, что выступление Джима оказалось ужасным. Я опарафинился перед парой тысяч нью-орлеанцев, но они не знали, что это значит для меня. А это означало, что созданное нами больше не протащат сквозь дерьмо. Мы согласились отменить несколько оставшихся концертов.

На следующий день мы совершили довольно спокойный перелет, возвращаясь в ЭлЭй. Я закопал свое лицо в местную газету, не желая встречаться глазами с Джимом. И действительно, там была пара интересных статей. Никсон бомбил Камбоджу (вдохновленный просмотром фильма «Паттон»), а Билл Грэм закрыл свои «Филлморы», и Восточный, и Западный.

Что-то носилось в воздухе. Определенно времена, они переменились, и не к лучшему. Довольно скорый возврат в студию для дальнейшей работы над нашим шестым альбомом откладывал любую дискуссию о будущих концертах. Во всяком случае, я знал, что Рэй и Робби в то время очень серьезно отнеслись к окончанию фазы живых концертов в нашей карьере. Мог бы сказать, что Рэю согласиться было тяжелее всех, но теперь даже он знал, что этот выход — наилучший. Только время сказало бы, как отреагирует Робби. Мы тесно дружили, но читать его мысли было затруднительно. Мог бы сказать, что он не хотел обсуждать это, а значит, скучал по кайфу живых выступлений. Он имел вид оставленного любовника.

В  воспоминаниях я переносился на концерт сиэтлского поп-фестиваля, когда Джим бранил аудиторию больше, чем когда бы то ни было. Закончив играть, мы покинули сцену, а он еще стоял там, жалко повиснув на микрофонной стойке, — мучимая душа изливала фанатам свою скорбь. Эд Джэффордз, журналист из Сиэтла, увидел то же самое: «Потом сет закончился. Манзарек выключил басовую приставку и покинул сцену. Кригер и Дэнсмо последовали за ним. Моррисон висел там, очень тихий, купаясь в красном половодье, с опущенной головой, закрытыми глазами и распростертыми руками – Христос на кресте. Но после выданного им представления, было трудно воспринимать его жест распятия без ощущения, что он делает это для себя лично».

Вновь гнев рос во мне. Я был так зол на него за беспощадное оскорбление аудитории, что не сел в вертолет, доставлявший нас в отель. Я оцепенел. Когда Джим со своими приверженцами удалился, я просто присел на корточки в грязь.

Джэффордз продолжает: «Я ждал, когда он оставит сцену, защищенный журналистами и кое-кем из своих работников. «Все будет хорошо»,- твердил он вновь и вновь. Групи уже выстроились на сценических лестницах и наблюдали, как Моррисон взбирается в  заказанный  вертолет  и  взмывает  в небо – продолжение этой его позы Христа, пусть и рассчитанное на простачков».

Фанат, обозревавший нас вблизи, подошел ко мне, удрученно сидевшему возле сцены. «Что случилось?»

Я поднял глаза и по выражению его лица мог бы сказать, что он почувствовал все годы аккумулированной напряженности. На мои глаза навернулись слезы, и я быстренько опять опустил их в грязь, чтобы никто не заметил. В глубине души я знал, что вот-вот наступит конец.

Глава 17. Моррисон-отель

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Когда закончился первый раунд судейских разбирательств, мы вернулись на бульвар Санта-Моники в нашу репетиционную, где записали запас песен для следующего альбома. Я всегда вдохновлялся, когда думал о походе в студию и полировке новых песен до состояния драгоценности. (далее…)

Глава 16. Все — чужаки

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Последствия «эксгибиционистского инцидента» в Майами незамедлительно и разрушительно сказались на ансамбле. Ассоциация Управляющих концерт-холлов рассылала приватное, периодически возобновляемое письмо. Его очередное издание предупреждало о непрофессионализме  «Дверей»  и осуждало Джима. (далее…)

Глава 15. Коснись меня

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Фактически хаос начался еще в ЭлЭйе за несколько дней до начала мартовского концерта 69-го года в Майами. До Билла Сиддонза дошло известие, что тамошний промоутер продал восемь или девять тысяч билетов, набросив полтинник или доллар сверх оговоренной цены, так что атмосфера начала портиться, когда мы еще даже не покинули город. Если бы промоутеры прежде всего были честны с нами, то беда была бы предотвращена. Если бы мы знали о предыстории их неплатежей группам или платежей не таких, как было оговорено, мы, может, и не погрузились бы на рейс Делта Эйрлайнз до Флориды. Если бы да кабы…

Годами позже Винс Тринор – наш роуди – вспоминал все это примерно так: «В международном аэропорту Майами нас встречает этот парень со своим грузовиком и забирает оборудование. Конечно, мы же играли на выезде; это был дебют новой аудио-системы, которую я построил для «Дверей»: большие усилители. Так что он притащил всех своих качков, которые оказались членами его каратэ-клуба, и они запихали оборудование в грузовик. Я в экстазе! Ничего не надо делать. Они все забирают и обещают попозже доставить. А Билл парится с промоутером и нашим нью-йоркским агентом, который прилетел помочь исправить недоразумение. Похоже, что они не только завысили оговоренную цену, но и билетов продали на тысячу или две больше. Они не могут прийти к согласию, поэтому Сиддонз говорит: «Хрен с ним, мы не собираемся играть!» Промоутер говорит: «Вы будете играть». Билл говорит: «Ты так думаешь?» А промоутер отвечает так: «Не будете играть – не получите назад свое оборудование». Билл поворачивается ко мне и говорит: «Где оборудование?» Я показываю на отъезжающий грузовик и говорю: «Вот там и было оборудование». А у нас после Майами запланировано еще 18 представлений… по всему Восточному Побережью. Наш первый затяжной тур».

%

— Сообщение от Джима,- прокричал Винс, поднимаясь по лестнице и входя в гримерку.- Он в Новом Орлеане, пропустил очередной самолет и будет здесь около семи. — На часах было пять и предполагалось, что мы выйдем на сцену в восемь. Отлично, подумал я. «Ожидая Моррисона».

— Не поставим звук,- заканючил я.

— Да все будет в порядке, Джон,- снисходительно ответил Рэй.

Робби, конечно, практиковался на своей гитаре. Его инструмент был портативен. Никаких оправданий. Мне хотелось, чтобы он проявил в сложившейся ситуации чуть больше эмоций. Без проверки звука первые несколько номеров были шероховатыми.

Когда к семи часам аудитория заполнила зал, и группа разогрева начала свою программу, моя злоба на Джима усилилась. Его непредсказуемость все больше и больше влияла на концертные выступления, и это просто сводило меня с ума! Почему он хотел похоронить все, что мы создали? Я думал об этом в то время, как по своему обыкновению из-за занавеса обводил взглядом толпу. Может, это была последняя отчаянная попытка побороться с имевшей место одержимостью. Ранимый, скромный мальчик из колледжа, стоявший спиной к аудитории, давно исчез. Победил Король Ящериц, и Джим еле дышал под его новой кожей.

«Есть точка, пройдя которую, мы не можем вернуться. Той точки еще надо достичь»,- написал однажды Кафка. Моррисон наконец достиг ее. Он превращался в насекомое. Он трансформировался в монстра, который пока еще мог зачаровывать.

До Майами. Его зачарованная жизнь закончилась в Майами.

Что подвело Джима к бездне в тот вечер в его родном штате и заставило прыгнуть? Он определенно был рожден с каким-то сверх-напряжением или внутренними демонами.

Дугой широкий пляж под драгоценной хладною луной,

Нагие парочки торопятся в прибежища свои,

А мы смеемся, словно глупые и ласковые дети,

Засаженные в шерсто-ватные младенчества мозги.

А музыка и голоса еще все возле нас.

Он был рано развившимся подростком с военным воспитанием. Постоянные переезды. Слухи об агрессивной мамаше, которая чуть было не обратилась в нашу веру, посетив в конце 1967 года концерт в вашингтонском Хилтоне. Джим скрывался от нее весь вечер, но она была повсюду, заправляя командой осветителей, чтобы они хорошенько освещали шоу ее сына.

Может, чувства Джима были чересчур обострены. Я уверен, что он был разным: когда мы подружились и стали членами ансамбля приятелей, и теперь, когда наши мечты стали реальностью; но этого оказалось недостаточно. По крайней мере, ему.

А, может, Джим просто служил в Театре Жестокости Антуана Арто:

Вот к какому заключению мы хотим прийти: каждое наше представление связано с высоким риском. Не к разуму и чувствам людей мы обращаемся, а к самому их существованию. И их, и нашему. В идеале публика пойдет в театр так же, как она ходит к хирургу или дантисту; с чувством ужаса, но также и необходимости. Настоящий театральный опыт сотрясает затишье чувств, высвобождает сдавленное подсознание и ведет к своего рода потенциальному бунту, который не может реализоваться в полном объеме, пока он остается потенциальным и навязывает собравшейся толпе трудную и героическую позицию.

«Аудиториум Обеденного Островка» в Майами изнывал от духоты из-за всех этих дополнительных зрителей, которых пустили благодаря тому, что вынесли сиденья. На часах было 8:15 вечера. Нам предполагалось выйти 15-ю минутами ранее, а от Джима – ни гу-гу. Моя голова лопалась от богохульств.

— Может, без него начать?- сказал Робби.

— Нет!- проорал я, стараясь оттянуть время. Тут находилась не бесчувственная европейская толпа. Эти люди буйно шумели, и я был уверен, что им хочется «Дверей» с их земляком, распевающим на первом плане. Я был мертвенно бледен. И занял себя упражнением барабанщика на растяжку: держа руки прямо перед собой и, храня в ладонях толстые концы палочек, я вращал запястьями вверх-вниз.

Наконец Винс взбежал по лестнице в гримерку, вопя: «Он здесь!» Я отвернулся, чтобы не встретиться глазами; присутствие кого-то входящего в комнату и так чувствовалось по реакции остальных. Хаос был буквально ощутим. То, что писаки назвали «харизмой». А я называю это психозом.

Я не взглянул на Джима, потому что боялся его. Я был так взбешен, что хотел врезать ему, но в то же время опасался сказать что-нибудь враждебное. Когда некто достигает такой мощи, что остальные — как друзья, так и чужаки — боятся комментировать его выходки, жди беды.

Робби осуждающе глянул на Сиддонза, а Рэй – Страдалец № 1 – только промямлил: «Ну, давайте уже».

Джим был пьян в жопу.

Есть ощущение слона в посудной лавке, но ты как-то не замечаешь его. Ты бродишь вокруг… и повсюду это слоновье дерьмо…  но ты притворяешься, что его нет.

(Джэнет Войтитц, «Взрослые дети алкоголиков»)

— Что вы хотите сыграть, ребята?- сказал я.- Давайте начнем с «Мужчины, заходящего с черного хода», — Окей?

Все кивнули, и мы направились на сцену. Я не проталкивал дальнейшие песни ввиду нехватки времени. Как обычно, даже по трем песням я не мог достичь согласия.

Спуск по лестнице напоминал вход в сауну. Дантов Ад. Позже мне стало известно, что там находилось около 13 тысяч человек, утрамбованных в зал, предназначавшийся для семи тысяч. Винс нанял нескольких аборигенов стоять в дверях с металлоискателями. Когда мы выходили на сцену, Винс шепнул нам, что металлоискатели оказались устаревшей конструкции. Рэй восстанавливает в памяти события: «Джон, Робби и я не знали, что выкинет Джим. Мы бы последовали за ним, если уж придется, даже в пасть самого Цербера, потому что это – Джим, он наш, он — наш главарь – поэт».

Мы начали «Мужчину, заходящего с черного хода», Джим спел несколько строк и вдруг остановился. Мы немножко поимпровизировали, но вскоре смолкли. А Джим понес пьяный рэп:

«Все вы – компашка долбаных идиотов. Вы позволяете другим указывать, что вам делать. Командовать вами. Вы это любите, не так ли? Может, вы любите, чтоб вас пихали мордой в дерьмо… вы все – скопище рабов? Что вы собираетесь делать со всем этим? Что собираетесь делать?»

Я захотел превратиться в жидкость и истаять в пространстве меж моих барабанов. Я никогда не слышал такой ярости, обращенной непосредственно к публике.

Он продолжал. «Эй, я не говорю о революции. Не говорю ни о какой демонстрации. А о том, как повеселее провести время. Я говорю о танцах. О том, чтобы до боли возлюбить ближнего. Я говорю о том, что надо овладеть вниманием друга. Я говорю кое-что о любви. Люби, люби, люби, люби, люби, люби, люби. Сгребай друга в охапку… и люби его. Да-в-а-а-а-а-а-а-а-й. Да-а-а-а-а-а-а-а-а!»

Если бы я мог переплавиться и спрятаться за своим басовым барабаном. Я был достаточно мал, чтобы поместиться там. Если бы скрючился. Я не двигался. Вдохновение Джима питалось посещением несколькими днями ранее «Живого Театра» Джулиан и Юдит (Молина) Бек в университете Южной Калифорнии. Они составляли труппу конфронтационного перфоманса, которая отворила творческие соки Джима и нагнала ужас на меня. Джим заполучил билетики для каждого желающего прямо возле нашего офиса. Он действительно хотел, чтобы мы увидели, чего они там себе достигли. Билл Сиддонз вспоминает: «Это был театр конфронтации, и Джим был глубоко потрясен тем, как явно она заставляет людей меняться, поскольку фактически это наилучшим образом отражало то, чем был поглощен Джим. Он провоцировал людей, поскольку чувствовал: надо низвести человека до его сути, а вот с ней-то и работать. На представлении «Живого Театра» актеры носили минимум одежд, что-то типа джи-стрингз (лента, спускающаяся с талии; единственная одежда, остающаяся на исполнительнице стриптиза в конце представления – прим.перевод.), они карабкались по проходам и над публикой, крича: «Без паспортов! Без границ! Рай сию же минуту!» Я был напуган. А Джим воодушевлен».

— Эй, что вы все тут делаете? Вы хотите музыки. Нет, это не то, чего вы хотите на самом деле. Ну, ладно, я хочу увидеть тут кое-какое действо, хочу увидеть, как кто-нибудь тут веселится. Хочется увидеть немножко танцев. Тут нет правил, нет ограничений, нет законов, валяйте! Может, кто-то хочет подняться сюда и полюбить меня в задницу? Давайте. Мне тут так одиноко, хочется немножко любви…

Он склонил голову, а я подумал о Пэм. В ту минуту я грустил и стеснялся Джима. Не стоило ему выставлять напоказ свою уязвимость.

Майами оказались одной из последних попыток Джима поймать искру нового творчества и подавить демонов, сбивавших его с толку с самого рождения. Подобных тем, что твердили Ленни Брюсу, дескать, больной мир нуждается в комедианте или заклинателе, изгоняющем бесов.

Джим интенсифицировал свои поиски с помощью чтения экзистенциальной литературы, психоделики и алкоголя. Подобно своим романтическим идолам – Ницше и Рэмбо – он приукрашивал смерть. Сочинительство и выступления казались единственными вещами, которые ослабляли экзистенциальный страх Джима.

Тот, кто знает, как дышать воздухом моих творений, осознает, что это воздух высот, а он бодрит. Человеку следует дорасти до него, иначе он убьет его.

— Фридрих Ницше

Конечно, ни ансамбль, ни аудитория не знали, до чего дойдет Джим на этот раз. И перед выступлением в «Голливуд боуле» он не сказал нам, что принял кислоты, и теперь не предупредил, что введет в представление Театр Конфронтации.

В музыкальном плане концерт был хуже некуда. После нескольких попыток сыграть наши песни, на протяжении которых кто-то из публики швырнул на сцену галлон забрызгавшей нас флуоресцентной оранжевой краской «Дэй-Глоу» (торговая марка производителя флуоресцентно окрашенных материалов – прим.перевод.), Робби и я оставили инструменты и начали убираться со сцены. Ее левая часть затрещала и обвалилась на несколько дюймов.

Винс Тринор воссоздает несколько следующих мгновений: «Кто-то вспрыгнул на сцену и окатил Джима шампанским, отчего тот снял рубаху. Он промок насквозь. «Давайте немного осмотрим кожу, давайте обнажимся,- сказал он, и одежды начали срываться. Я во всем виню зрителей.

К этому моменту Джим соблазнил множество фанатов взобраться на сцену, сформировать круг, взяться за руки и затанцевать. Полицейский и Джим обменялись головными уборами. Полицейский натянул джимову шляпу с черепом и костями, а Джим надел его фуражку.  Потом дотянулся и сорвал свою шляпу с копа и запустил ее в публику. Полицейский вслед за ним стащил с Джима свою фуражку и швырнул ее в народ.

Потом Джим намекнул, что он собирается довершить стриптиз. «Вы пришли сюда не за музыкой. Вы пришли еще кое за чем. Более грандиозным, чем все доселе виданное вами». Рэй завопил, чтобы Винс остановил его. Винс продолжает: «Из-за барабанов Джона я добрался до спины Джима и запустил пальцы в петли для ремня на его брюках, закрутив их так, чтобы он не смог расстегнуть пряжку или ширинку».

Я решил слинять. Спрыгнув со сцены, нечаянно приземлился на доску с осветительными приборами, отчего один из охранников, подумав, что это Джим дурачится в качестве обладателя черного пояса по каратэ, провел такой прием, что тот полетел прямо на головы зрителей.

Перепуганные до смерти, мы с Робби побежали по лестнице, чтобы выбраться из этого хаоса. Теперь Джим был в центре зала, предводительствуя в змеином танце десятью тысячами человек, следовавшими за ним. Я посмотрел с балкона вниз – аудитория выглядела гигантским клубком с Джимом в центре. Когда я входил в гримерку, оттуда выскочил Билл.

— Забери его оттуда!- предупредил я. — Он может травмироваться!

— Что я и собираюсь сделать!- прокричал Билл.

Минут через десять Король Ящериц ввалился с группой людей, смеясь и болтая. Сейчас он был трезв; концертная жизнь трезвит лучше, чем несколько чашек кофе!

Моя злость за испорченное представление угасала по мере того, как мы с Рэем взирали из окна на разъезжающуюся толпу. «Ты чувствуешь, какая там хлещет энергия?»- подчеркнул Рэй. Я отметил, что, разъезжаясь, люди обменивались энергичными замечаниями..

— Они там крепко подзарядились, как будто мы дали им энергетическую встряску, и они собираются разнести ее по улицам,- продолжил Рэй. Было ли его объяснение разумным?

— Да-а, я ощутил это,- ответил я, думая, что, хоть мы и плохо отыграли, зато театрально. Я взглянул на Робби, поклевывавшего обильное угощение, доставленное нам. Казалось, он смирился с только что произошедшим на сцене. Впрочем, одна мысль никак не шла у меня из головы. Как долго мы собираемся выходить сухими из воды? Полочка нашего пьедестала становилась все уже.

%

В самолете, несшим нас из Майами на ямайские каникулы, Джим рассказал, что опоздал с вылетом из Нового Орлеана из-за стычки с Пэм. Пытаясь организовать романтические каникулы, он арендовал большой ямайский плантаторский дом, а сейчас летел туда один. Дом располагался высоко на тропическом холме и дышал рабовладением. Через несколько дней Джим нарисовался у нас. Робби и я, а также соответствующие подруги – Линн и Джулия – арендовали большой дом на берегу. Джим сказал, что его краткое пребывание на вершине холма оказалось «жутким». Он описал свое сидение в столовой в конце длинного стола, прием пищи при сидящей на стульях вдоль стен прислуге, ожидающей приказаний. В спальне вокруг кроватей были кружевные занавески, предохранявшие от насекомых.

Я сочувствовал Джиму по этому поводу, но меня доставало, что он с грохотом нарушил идиллию нашего пристанища. Он нажрался рома, и его присутствие нервировало меня. Он знал, что я ненавижу его саморазрушение, но нам обоим было ясно, что его не остановит ничто. Спустя несколько дней Джим вернулся в Штаты, но не раньше, чем позвонил Билл и сказал, что выписан ордер на арест Джима. Он обвинялся в распутном и похотливом поведении, симуляции орального соития и непристойном обнажении. Я не мог поверить в эти обвинения! Да, Джим был пьян. Но симуляция орального соития? Они, должно быть, намекали на то, как Джим встал на колени, чтобы получше разглядеть пальцы Робби, игравшего на гитаре. Так как Джим не владел инструментами, он был в восторге от музыкантов. Позже в качестве доказательства непристойного акта фелляции использовалась фотография, на которой Джим всего лишь восхищался талантом Робби. Никакого злого умысла в Майами не было. Но они настаивали, что Джим подставлял Робби свой рот.

Если уж он такое учинил, почему они не арестовали его сразу же, и почему полиция после концерта была так любезна?

Винс описывает несколько следующих дней после концерта. «Я пришел в концертный зал на следующий день с несколькими помощниками, чтобы все упаковать. Из-за разбросанной одежды шагнуть быть некуда. Пришедшие подметальщики складывали эти одежки в кучи высотой 4-5 футов и 10 футов в окружности. Там были бюстгальтеры, ремешки, юбки, платья, блузки, кофты, трусы, туфли, штаны, носки, мокасины и кеды. Как какой-нибудь подросток пошел на рок-шоу, а вернулся домой без штанов?

До начала полномасштабного турне по Восточному Побережью у нас была неделя, и я отправился домой в Эндовер. «Двери» запланировали слетать на Карибы. Никто не делал из этого секрета. Я — в Эндовере, и тут разражается долбаная буря. «Король Ящериц непристойно обнажился!» Долго ли коротко, но все сводилось к следующему: а) ордер на арест не был выписан в течение 9 дней; б) это был ордер на арест беглеца – несмотря на всеобщую информированность о запланированных каникулах; в ордере значилось, что Моррисон покинул Майами, дабы избежать преследования; в) политика? Готов поспорить».

%

Когда ордер был выписан, Джим покинул Ямайку и вернулся в ЭлЭй. Наш полномасштабный тур по 20 городам был отменен. Пол Ротчайлд описывает картину в нашем офисе. «Они остались без работы. Промоутеры всей страны отказывались от заказанных шоу с той скоростью, с какой «Двери» успевали поднимать телефонную трубку. В те ужасные две недели почва буквально ушла из-под ног».

Винс добавляет: «Нас подвергли остракизму. Нас запачкали. Мы были неприкасаемыми, заразными. Был такой эффект, как будто масс-медиа и публичное мнение заткнули нам глотку».

Почему мир хотел верить – и это скверно – в то, что Джим непристойно обнажился? Найдя виновных, уже не так присматриваешься к собственным неврозам. По моей теории, некоторые родители провели расследование, отчего это их подростки вернулись домой полураздетыми, созвонились с местными политиканами, и они решили использовать Джима в качестве примера морального разложения. Долбаные  политические махинации.

С другой стороны, а как же с Джимом не могло приключиться ничего ужасного? В своем элегантном, всезнающем стиле Рэй сказал в интервью, что мы «обеспокоились» насчет первого ареста Джима в Нью-Хэйвене. Обеспокоились? Мы знали ,что в ансамбле есть своя атомная бомба! Да ладно. Мы уподоблялись Слиму Пикензу из «Доктора Стрэнджлава», оседлавшему снижающуюся боеголовку – только мы притворялись, что ничего особенного не происходит.

Я с самого начала знал наверняка, что все идет к подобному концу. И реагировал шизофренически: одна моя половина ненавидела его, как Исмаил Ахава, за то, что он влек нас вниз; а другая говорила: «Это к лучшему, все к лучшему». Я был рад, что его прищучили, поскольку недостатки поведения были налицо. Как сказал вдохновенный Билли Джэймз, писавший нашу первую биографию для Электры: «Концентрация слишком большой власти в руках Джима была бы опасной».  Должно быть, еще тогда он почуял хаос.

%

Охо-Риос, Ямайка, был невероятно прекрасен и романтичен, но Джулию, казалось, что-то тянуло от меня. Прекрасная вилла, арендованная мною с Робби, со своим собственным маленьким частным островом, была не нужна моей приятельнице. Она занималась любовью проформы ради. Никакой страсти. Мои фантазии об экзотическом празднике были порушены, но рассуждение о том, с каким дерьмом столкнулся наш майамский фанат, отбивало всякое желание что-либо предпринимать. Полное отрицание. Я отрицал, что у нас в ансамбле сумасшедший; отрицал сыпь на нервной почве; а теперь отрицал и то, что моя подруга уходит в отрыв. Я не мог вернуться к музыке, так сказать. Не снимай розовые очки. Спасибо, Мамочка. Позволь осадку осесть на дне стакана, просто помедитируй. Спасибо, Махариши.

Последние несколько дней в раю были тихи и мечтательны, так как мы готовились к реальной жизни в Лос-Анджелесе и возможному появлению в здании суда в Майами. Я только что пережил хренов циклон и хотел лишь курить благовония, пить тропический ром и созерцать закат.

А затем, по пути в ЭлЭй Джулия огорошила меня новостью, что она беременна! Все у нас было так отлично, и вот, она – беременна! Я все еще не хотел быть мужем, не говоря уж об отцовстве! По взгляду Джулии можно было догадаться, что она надеялась на такой ответ:  «Ну, и давай заведем». Я не мог поверить, я просто онемел.

Время от времени я спрашивал, пользуется ли Джулия какими-нибудь противозачаточными средствами; в 1969-м  предполагалось, что это – обязанность девушки, и мы об этом практически совсем не говорили.

%

Теперь у нас была большая проблема. На меня навалился такой стыд по поводу секса; выросший в католической семье, я даже не спросил, как это произошло. Был ли это несчастный случай? Я не знал. Но знал, что нахожусь в ярости. Я не хотел ребенка, да и она, можно сказать. Она ни разу явно не заявила, что хочет его, но…Следующий месяц мы с ума сходили от беспокойства по поводу того, как же нам быть – аборты тогда были запрещены. Я носился, как угорелый, стараясь найти доктора для этого. Наконец обнаружился мой хиропрактик в паре с доктором, и Джулия согласилась.

Глава 14. Тоска шамана

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Тур по Среднему Западу, запланированный на конец недели в феврале 69-го и втиснутый в один из перерывов записи нашего четвертого альбома, был лихорадочным. Помчавшись в пятницу в Кливленд, чтобы через Питтсбург финишировать в воскресенье в Цинциннати, мы постарались запечатлеть все яркое и радостное, однако уже в понедельник проявились негативные последствия. А поездка в следующий уикэнд в Энн Эрбор, штат Мичиган, стала поворотным пунктом. (далее…)