Archive for the ‘Riders on the Storm’ Category

Глава 13. Абсолютно живой

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Я колесил по свету, бабцов не пропускал…

Ты ошибаешься, считая, что счастлив я бывал.

Теперь меня тут каждый знает, но это —  глупая игра.

Ох, одиночества пора… (далее…)

Глава 12. Ожидая солнце

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Мы к морю примчались при первом же «проблеске Рая»

и на побережье застыли, восход ожидая,

Я жду, когда ты согласишься, пойдешь со мной,

Когда мою песню услышишь и скажешь: «Пой». (далее…)

Глава 11. Скажи всем людям

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Лос-Анджелес, 1978

.

Я заносчиво мерил шагами сцену, косметическая пенка удерживала мои коротко стриженые и зачесанные назад волосы. Пегги мягко посоветовала, и я постригся. Она называла музыкантов людьми «сокровенными», прячущимися за свою музыку. Актеры же направлены вовне. Их тела – это инструменты, и, если ты действительно хочешь быть актером, говорила она, может быть, тебе следует убрать волосы с чела. (далее…)

Глава 10. Блюз придорожного трактира

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Ты следи за дорогой и крепче за руль держись.

Ты следи за дорогой и крепче за руль держись.

В придорожном трактире нас ждет отвязная жизнь. (далее…)

Глава 9. Странные дни

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Лос-Анджелес, август 1967

Когда мы с Робби еще жили вместе на Горно-панорамном проезде, как-то в полдень зашел Джим. Я отсутствовал. Очевидно, он был в глубокой депрессии, мерил шагами пол и твердил, что все провалилось. Робби удивился, поскольку Джим редко посвящал нас в свои проблемы, разве что музыкальные. Перебросившись несколькими словами, Робби предложил прогуляться вверх по Аппиевой дороге, чтобы оттуда обозреть панораму ЭлЭйя, говоря, что это могло бы помочь в поисках положительной перспективы. (далее…)

Глава 8. Красотка 20 века

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Худощава по моде

Только светскую жизнь ведет

Никаких откровений

Может и угождать

Подростковых сомнений

Не приходится ждать

Она зазря не тратит время свое  —

Двадцатого века красотка (далее…)

Глава 7. Хрустальный корабль

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Сан-Франциско, 1978

Перед тем, как скользнуть в бессознание,

Подари мне еще один поцелуй –

Шанс блаженства в момент расставания –

Поцелуй меня, поцелуй. (далее…)

Глава 6. Виски_бар

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

К началу 1966 года на маркизе «Лондонского Тумана» (ночной клуб в Лос-Анджелесе – прим.перевод.) читалось «Двери». Дело было на Сансэт Стрип. Помотавшись по клубам вдоль Стрипа, мы договорились с владельцем «Тумана» о месячном контракте, но только после того, как забили его заведение своими друзьями. Это был наш первый настоящий ангажемент. Под своим названием мы добавили — «Ансамбль из Венеции». Этот «Туман» был настоящим гадюшником и тусовкой неудачников, но располагался всего в одном квартале от «Виски Давай-Давай» (знаменитый в то время клуб Лос-Анджелеса – прим.перевод.), так что мы согласились.

Мы нанялись выступать с четверга по воскресенье с 9 вечера до 2 часов ночи, пять часов расслабляющего хардкора (довольно примитивного и агрессивного предшественника, как теперь выясняется,  панк-музыки – прим.перевод.) за 10 долларов на нос – несравнимо ниже общепринятых тарифов. Обычно я зарабатывал по 15 за ночь рядового штрейкбрехерства на свадьбах (плюс бесплатная жратва), но я знал, что у «Дверей» есть потенциал и оттачивание аранжировок наших песен на публике неоценимо. Публичное исполнение – даже если в зале сидело всего несколько аутсайдеров, отщепенцев или друзей из УКЛА – удваивало нашу собранность.

Но был еще и фактор страха. Как мы собирались заполнить музыкой свои пять выходов? У нас было около двадцати пяти оригинальных вещей, включая «Запали мой огонь», «Конец», «Прорвись», и около пяти обработок, включая «Глорию», «Мужчину, заходящего с черного хода», «Маленького красного петушка», а это означало, что играть их придется не меньше двух раз. И, если мы запевали в 9 вечера, а в час ночи начинали все сначала, то публика должна была либо поменяться, либо выпить столько, чтобы успеть позабыть, что эти песни она уже слышала. Менеджмент клуба, казалось, ничего не замечал; во всяком случае, сначала.

Вечер за вечером пьяной матросни, извращенцев в дождевиках, альфонсов. Судорожные час за часом в вонючем клубе с морским декором, удерживаясь на сцене размером с воронье гнездо. Рэй так близок к моим барабанам, что вынужден пригибаться, когда я луплю по тарелке. Робби притиснут так, что ударяется о другую тарелку своим гитарным грифом. Джим неустойчиво громоздится на краю помоста трехметровой высоты. Прямо напротив нас в танцевальной клетке, подвешенной к потолку, болтается крашеная блондинка по имени Роннда Лэйн: «Давай-Давай Танцорша», как рекламируется в барном меню. Прямо скажем, она не была Рокеттой из Радио Сити. («Рокеттс»- постоянный ансамбль кордебалета знаменитого нью-йоркского мюзик-холла Radio City. Славится тщательным подбором участниц ансамбля по определенному стандарту фигуры и строгой синхронизацией движений – прим.перевод.). Скорее уж из Обреченного Сити.

Поскольку мы имели что-то типа аномального карт-бланша на выбор номеров, то мы начали экспериментировать. Длинные джазово окрашенные инструментальные соло в «Запали мой огонь» и поток поэтического самосознания в «Конце» родились в «Тумане».

Надо было что-то делать с джимовым присутствием на сцене – он редко поворачивался лицом к аудитории. Однажды вечером после неубедительного выступления мы обсудили это и указали Джиму на его застенчивость. Наш совет постараться почаще оборачиваться к публике лицом он воспринял без комментариев. На репетициях мы привыкли смотреть друг на друга, и Джим еще не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы разорвать эту энергетическую связь. К тому же он не принимал немузыкальных советов.

Рэй рассказывает, что, когда Джим еще жил у них с Дороти на квартире, он предположил, что для улучшения облика Джиму было бы неплохо подстричься. В ответ Джим заорал, чтобы Рэй НИКОГДА больше не указывал, что ему делать.

— А я всего лишь предложил ему подстричься,- передавал мне Рэй позже. – Но  больше не собираюсь. — Обычно Рэй выступал этаким «мистером Уверенность», напыщенным и четким, но в той конфронтации его паруса как-то потеряли ветер. Рэй, после всего, что он сделал для Джима, был шокирован полученным выговором. С другой стороны, Джим не собирался принимать ни одного совета от «Папочки», который был на 6-7 лет старше каждого из нас и все свое время проводил с Дороти. Имея папашу адмирала, Джим был очень чувствителен к критике и интерпретировал любые предложения, как приказы фигуры-прототипа своего отца.

Через несколько недель после критики прически Джим съехал к своему приятелю по кино-школе Филу Олено и завел себе новых друзей, включая Феликса Венэйбла – местного безбашенного гонщика. Феликс был тоже из кино-школы, но, казалось, его основной специальностью было не кино, а наркотики.

Тем временем Рэй арендовал нижнюю часть половины осыпающегося особняка на уединенном берегу южной части бульвара Вашингтона. Плата в две сотни за месяц была вопиюще высока по тем временам. Он разъяснил нам, что поскольку ансамбль теперь будет репетировать там, где, разумеется, они с Дороти будут жить, то арендную плату мы разделим на всех!

Две сотни долларов в месяц за одну гигантскую репетиционную и спальню – это было не круто. Рэю был присущ заразительно позитивный взгляд на жизнь, но если он на чем-то зацикливался, разубедить его было невозможно. Да как мы, к черту, заплатим за следующий месяц? Об этом никто из нас ничего не сказал; молчание становилось кредо Дверного Клуба. Так в июле мы начали репетировать в манцзарековом особняке.

Рэй рассчитывал  пользоваться  пляжным  особняком  за  счет  ансамбля.  Так  чтоРобби, Джим и я побрели по улицам в поисках подработки, которая позволила бы нам вносить арендную плату. Рэй отказался участвовать в походах, сказав, что это будет пустой тратой времени. Он оказался прав. Мы зря убили время, наводя справки в низкопробных барах на Голливудском Бульваре, где никогда не бывало живой музыки, но трое из нас были расстроены до осознания, что надо же хоть что-то делать. Неизбежно всплыло негодование. Джим начал ворчать о «таком теплом и уютном старом пляжном ёб…ре с его «женой». Мы начали заруливать в пляжный дом и в неурочные часы, типа, в 6 утра. В конце концов, Рэй сказал, чтобы мы чувствовали себя в нем, как в нашем собственном, так что…

Однажды утром после выступления в «Тумане» Джим и Робби навестили Рэя и Дороти на заре, да еще и в кислотном торчке. Они притащили с собой парочку знакомых проституток из клуба. (Никто из нас так ими и не попользовался.) Судя по воспоминаниям, когда они вошли, то до них донеслись обычные для Рэя и Дороти звуки. (Я говорю «обычные» так как Джим, поживши с ними, частенько имитировал стенанья Рэя, а также Дороти, твердящую «О, Рэй! О, Боже! О, Рэй! О, Боже!»)

Приняв двойную дозу чистой «рассветной» кислоты, Джим начал смеяться и толкать Робби в бок, указывая на шумную спальню. Он споткнулся о рэевскую супер-коллекцию дисков и принялся доставать пластинки из конвертов и разбрасывать их по огромной комнате. Когда Джим начал ходить по ним, Рэй вышел и осторожно сказал: «ОК, ребята, вечеринка закончилась».

Робби нервно хихикал в сторонке. Девки выскользнули из комнаты и направились к воде. Джим застыл с остекленевшим взглядом. Под его ногами лежали треснувшие пластинки с песчаными отпечатками его ботинок. Челюсти Рэя были крепко сжаты.

Это была очередная ничья. Предыдущий год, прожитый Джимом бок о бок с Рэем и Дороти, давал себя знать. Джим обращался с ними как с суррогатными родителями, от которых наконец-то отделился.

Рэй вернулся в спальню и задернул тончайшие японские занавески. «Ребята» ретировались. В качестве мести Рэй призвал Дороти одеться и отправиться в дом родителей Робби на Палисадах, чтобы принять отличный теплый душ. (В пляжном особняке был весьма неадекватный душ.) Стю и Мэрилин Кригер были несколько удивлены шумом воды, льющейся в гостевой ванной комнате в 7 часов утра, тогда как их сын нигде не обнаруживался.

После того, как денежно-рентный шок прошел, я начал даже наслаждаться пляжным особняком, посиживая в шезлонге в репетиционных перерывах и следя за самолетами, взлетающими из ЭЛЭЙКСа (международный аэропорт Лос-Анджелеса – прим.перевод.), под комментарии Рэя: «Однажды мы окажемся на одном из них». Рэй говорил так, как будто мы, или, по крайней мере, он обречены на славу и успех.

Тем временем в «Тумане» продолжала обнаруживаться озорная натура Джима. Феликс обратил его внимание на амило-нитриты или «кукурузницы» — маленькие желтые капсулы, которые ты ломал (давил) и размазывал их содержимое у себя под носом, вдыхая нашатырный запах. Данное лекарство для сердечников давало 20-секундный торчок. Уже на второй неделе наших клубных выступлений мой нос учуял его характерный запашок. Ошибка исключалась.

Однажды посреди соло в «Запали мой огонь» Джим откружил от микрофона и мазнул мне этой штукой под носом. Я попытался увернуться от «дара» и не прервать песню. От смеха я согнулся пополам. Меня понесло. Я едва удерживал палочки. Джим повернулся к Робби. Но Робби, которому его шнур предоставлял некоторую мобильность, увернулся. Следующим был Рэй. Как и я, он не мог оставить свой инструмент. Поэтому истерически засмеялся и склонился над клавишами, когда Джим, пошатываясь, направился к нему, чтобы мазнуть по рэевским ноздрям. Пока Рэй отклонялся вперед и назад, стараясь избежать контакта с «кукурузницей», его руки вразброс молотили по органу, отчего темп «Запали мой огонь» безумно ускорился.

Аудитория и не подозревала, что происходит что-то особенное. Она состояла из маргиналов, затерявшихся в собственном ступоре. Сказать по чести, они и составляли костяк посетителей «Тумана». Наши друзья послушали нас пару раз, да и завязали с этим делом. Местечко было конченным.

%

К нашему удивлению в клуб заглянул Билли Джэймз с Коламбиа Рекордз. Дилановский лэйбл! Ему – главе «А и Р» (отделения, озабоченного поисками новых Артистов и Репертуара) – понравились наши демо-записи.

— Вами займется моя жена Джуди, так как я не могу, пока работаю на компанию звукозаписи. Конфликт интересов. Но у меня все под контролем,- сказал Билли. Они наплели нам с три короба, но спустя месяц, оказалось, что все идет по-прежнему. Отсутствие новых ангажементов вселяло беспокойство.

Как-то в полдень понедельника мы репетировали в клубе, поскольку вся наша аппаратура была здесь с выходных. Я окунулся в запахи выдохшегося пива, арахисовой скорлупы и взлохмаченного ковра. Такая обстановка, может быть, и хороша вечерком, но не в полдень же – ффуу!

— Думаю, нам всем надо принять кислоты и отправиться в Коламбиа, чтобы заявить им, что мы намерены горы свернуть, так что им же лучше заняться нами прямо сейчас! — прокричал Джим.

— Свежий подход к делу,- съязвил я.

— Хорошая идея, Джим,- сказал Рэй, стараясь успокоить его. — А сейчас давайте-ка порепетируем.

— Если мы собираемся продолжать репетиции, нам нужно несколько новых песен,- сказал Робби.

— Да зачем? — заскулил я.- Билли Джэймз дерьмо не делает. Я уже задолбался над этими новыми песнями.

— «Туман» предлагает нам по 20 фишек за каждый вечер вторника и среды,- вставил Рэй.- Так что мы смогли бы поработать и над новым материалом.

— Ух, ты! По целых пять долларов каждому,- саркастически отозвался я.- Думаю, мы могли бы использовать эти вечера, как оплачиваемые репетиции, поскольку все равно публики не будет.

— Ну, ладно, есть у меня одна новинка; так что давайте поработаем над пока что плохо подогнанной аранжировкой, чтобы завтра мы смогли отполировать ее на сцене,- предложил Робби.

— А что еще делать-то? — выразился Рэй.

— Я возвращаться в школу к своим наставникам не собираюсь, сказал бы я вам,- выразился Джим.

Окунувшись в музыку, я почувствовал себя лучше, однако меня одолевало раздражение по поводу улиточного темпа нашей карьеры. В конце концов, я привык таскать свои барабаны по вечеринкам хотя бы за 15 долларов. Следующим вечером мы выступили перед аудиторией, состоявшей из четырех человек – и то одним из них был дружок Джима Фил Олено.

В перерыве между выходами я – злой и разочарованный – метнулся в «Виски Давай-давай», просунул голову в дверь и понаблюдал за «Любовью», исполнявшей «Мою маленькую красную книжку» и «Эй, Джо». Хотел бы я быть в их составе. Я был уверен, что сыграл бы получше, чем их новый ударник. «Лондонский Туман» угнетал меня, перспективы «Дверей» были мрачны, и я подумал, что готов к переменам.

По пути назад в «Туман», на тротуаре меня остановил Фил.

— БАРАБАНЫ, Джон… БАРАБАНЫ! — прорыдал Фил мне в ухо.

— Грандиозно, Фил. Но мне надо идти играть.

К счастью новая песня Робби «Люби меня дважды» вдохновляла, так что следующий выход в «Тумане» прошел не так болезненно.

Спустя несколько дней я решил взять дела в свои руки. И ввалился в кабинет Билли Джэймза в Коламбиа Рекордз посмотреть, что там делается. Билли вынудил таки компанию подписать с нами контракт на выпуск пластинки – без гонорара, просто как возможность записаться – для чего Рэй выкинул букву «ц» из своей фамилии. (Рэй говорил, что произносить «Манзарек» без «ц» было довольно трудно.) Но Коламбиа за несколько месяцев ничего не сделала, даже не забронировала студийное время на запись. Казалось, что дело заглохло. Билли особо нечего было сказать; я знал, что мы ему нравились, но ему не удалось пробудить интерес у компании. Извинившись, он на время удалился, а я в тоске принялся блуждать по комнате. В параноидальном состоянии сунул нос в бумаги на столе. И в одной из них увидел «Дверей»! Мы были перечислены в ряду примерно 17 других артистов под заголовком «Список на выброс». Была еще одна колонка из 12 участников с заголовком «Удачно подобранные». Сердце мое упало. Коламбиа собралась слить нас. Сев, я немного поуспокоился. Вернулся Билли.

Я сказал, что мне пора.

Вечером в «Тумане» я рассказал ребятам об увиденном. «Коламбиа – это типа Дженерал Моторз. Кэпитл Рекордз, наверное, как Крайслер. Гигантские корпорации, которые не желают ничего знать, кроме прибыли. Они подписывают контракты с пачками групп и пачками же кидают их. Им наплевать». Мои муз-приятели были опешены, но сдаваться не собирались. Первая попытка не вдохновляла, но позже мы утешали себя, говоря друг другу, что люди еще не прочувствовали нас как следует.

Еженедельные вечера в «Тумане» с треском провалились. Чтобы владелец клуба выходил в плюс, мы должны были приносить ему хотя бы по 20 долларов. Ох-хо-хо… По прошествии четырех месяцев малоудачного завлечения посетителей мы были наконец уволены. И вот как. Джоуи – невысокий крепыш и полукриминальный вышибала – выплеснул свою сдерживаемую агрессию, привязавшись к нескольким пьянчужкам; разгорелась драка. Этот инцидент был использован, чтобы избавиться от нас. Вы только представьте: такая дружелюбная группа, как наша, и подстрекает к сопротивлению!

К счастью, чрезвычайно сексуальная блондинка с младенческим голоском – Ронни Хэррэн, заказывавшая выступления в «Виски», увидела нас именно в тот вечер, когда нас вышибали из «Тумана». У нее был нюх на таланты и глаз на любовников. По ее мнению, сопровождающий ансамбль был вполне адекватен, а лид-вокал – самой настоящей рок-звездой. Необработанный талант. Адонис с микрофоном. Ей нужно было его заполучить. Она убедила хозяев «Виски» нанять нас без просмотра.

Вскоре Джим закрутил с ней роман.

Ронни устроила наш первый важный прорыв. За полгода до нашего появления «Виски» был домом динамичных девиц, танцевавших в клетках во время выступления таких мастеров, как Джонни Риверз. Однако, очевидно, надо было переходить к новым фолк-роковым делам. Элмер Валентайн – совладелец клуба – разбирался во всех новых течениях, вплоть до сегодняшних. (После того, как в семидесятых клуб закрылся по причине ограничений на продажу спиртного, Элмер почувствовал новый всплеск креативности и в 1973 году открыл «Виски» в качестве сцены нового панк-движения.)

С мая по июль 1966-го мы работали на разогреве таких групп, как «Жулики», ансамбль Пола Баттерфилда, «Черепахи», «Семена», Фрэнк Заппа и «Матери изобретения», «Те», «Звери», «Франты», «Баффало Спрингфилд» и Капитан Бычье Сердце. Наш первый выход начинался в 9 вечера, когда в клубе почти никого не было, и все равно это было важным шагом в нашей карьере. Заполняя первые 15 минут «Латинским блюзом № 2», мы наяривали риффы в пределах одного аккорда в ритме сальсы, а Джим играл на своих маракасах. Вещь была инструментальной, из тех, что сплачивают коллектив. В конце концов, «Виски» был предметом нашей гордости – нам платили, как профессионалам, по 495,5 доллара в неделю на четверых.

А вскоре прозвучало заветное: «Двери» — самая горячая клубная банда на Стрипе. Билл Кирби из универовской Дэйли Брюин назвал нас «Арто-роком» (Антуан Арто – фр. драматург, искавший путей объединения со зрителем для разделения чувств боли, печали и беды – прим.перевод.). Джима он назвал «мрачным, замогильным Ариэлем из ада», распевающим «чередующиеся визгливые взлеты поэзии и музыки».

По иронии судьбы, обзор, который взволновал нас больше всего, был негативным. Пит Джонсон из Лос-Анджелес Таймз написал: «Двери» — это квартет с голодными взглядами, интересным оригинальным звучанием, выдавший, пожалуй, наихудшее появление на сцене среди прочих рок-н-ролльных групп. Их ведущий певец переигрывает с закрытыми глазами, электро-пианист так гнется над своим инструментом, будто считывает таинства со своей клавиатуры, гитарист беспорядочно дрейфует по сцене, а барабанщик кажется затерявшимся в иных мирах».

Тем вечером в гримерке перед начальным выходом я похвастался первым отзывом Таймз о нас. «Он постарался утопить нас»,- сказал я Рэю, размахивая газетой.- «Но, думаю, описание нашего сценического поведения клевое. Прочтя такое, чувак, захочешь увидеть этот ансамбль! Рэй, взгляни, ты «считываешь таинства с клавиатуры!» Веришь? А я «затерян в иных мирах»? Этот парень ПО-НАСТОЯЩЕМУ честен». Рэй улыбнулся величайшей из своих улыбок, а Робби сказал, что пора на выход. Джим зажмурился в преддверии своего «сценического наигрыша», и мы повели его вниз по лестнице, как слепого. Мы так смеялись, что с трудом отыграли первую песню. У меня от истеричного смеха аж в боку закололо.

(Годы спустя я повстречал Джонсона в Уорнер Броз.Рекордз, где он возглавлял отдел «А и Р», и первое, что вырвалось из его уст, было «Я искренне извиняюсь за тот обзор».

— Нет, нет, Пит,- заверил я его. — Ваше описание нашей банды было вдохновляющим.)

%

Ближе к июню мы с энтузиазмом ожидали выступления группы «Те» и их ведущего певца-сочинителя Вана Моррисона. Он написал такие великие песни, как «Глория» и «Загадочные глаза», ставшие для клубов стандартной диетой.

Вечер первого представления в «Виски» был переполнен  суетным  предвкушением. ВИП-кабинки в глубине зала забиты до отказа. Мы неуверенно начали с «Прорвись». Я ускорил темп, и песня так и не вернулась на присущую ей дорожку.

— Ты торопишься, Джон! — крикнул мне Робби во время рэевского соло. Потом он начал «Люби меня дважды», кивая головой вверх и вниз, чтобы обеспечить правильность моей игры.

Так люби же дважды, я ухожу

Боп-боп-боп-боп-боп-боп-боп-боп-боп-боп-боп

Так люби же дважды, я ухожу

БОП-БОП-БОП-БОП-БОП-БОП! ВИИИИЗГ

Фидбэк гитары Робби испортил плотную концовку. Блин! Ну, не нервничали ли мы?

Во время перерыва каждый искал себе местечко получше. Вышибала Марио узнал меня и разрешил «сверхнормативно» постоять на лестнице, ведущей на балкон.

«Те» дерзко захватили сцену. Они сразу швырнули публике несколько песен, одну за другой, сделав их неразличимыми. Ван был пьян и чрезвычайно озлоблен на микрофонную стойку, которую жестоко повалил на сцену. А когда он отвесил нижнюю челюсть, вывалил язык и издал один из воплей гнева, некий земляк Вана проснулся во мне, по коже побежали мурашки. Ископаемый страх.

Я не мог понять, почему парень с таким талантищем должен пить, чтобы подняться на сцену, или почему он так неестественен на ней. В конце концов, они разные, думал я. Очевидно, был не их день; преобладала шумная, пьяная зарубежная харизма. А Джим считал, что им нет равных.

В 2 часа ночи после концерта я сидел рядом с Ваном на заднем сиденье Чеви Новы Ронни Хэррэн и катил на приватную вечеринку в ее апартаменты. Болтали и выпивали все, кроме Вана. Когда мы добрались, он уселся на диван, грустный и сердитый, и не вымолвил ни слова. Внезапно схватил гитару Ронни и начал петь песни о реинкарнации, будучи «в другом времени, месте и не с тем лицом».

И если я увлекся гонкой

С пьянчугами фантазии твоей,

Когда крошится авто-сталь, став ломкой,

А для отхода нет путей,

Смогла бы ты меня найти,

Поцеловать и уложить в молчанье,

Чтобы теперь я смог пройти

Без страха, разочарованья,

Иным путем – родиться где-то гордецом,

Который только странствует по миру

В другое время, в новом месте и с иным лицом?

То была чистая поэзия, слитая с рок-н-роллом. Я пожалел, что не было Джима. Квартира наполнилась молчанием, все глаза были устремлены на Вана. Когда я слушал его пение о «прогулке по мокрым от дождя садам», на мои глаза навернулись слезы. Как будто он не мог общаться с нами на пустяковом уровне застольной болтовни и поэтому вмешивался в разговор своими песнями. Мы были зачарованы. Осыпать Вана комплиментами казалось неподходящим, поскольку его музыка шла из такой глубины. Поэтому, когда он закончил, на несколько минут повисло молчание. Священная тишина. Потом каждый вернулся к болтовне и развлеченьям. То была особая ночь, и я был счастлив присутствовать там. (Песни, которые он спел тогда, «Стройный медленный серфер» и «Мадам Джордж» позже стали частью одного из моих любимых альбомов «Астральные недели».)

Мы достаточно близко познакомились с «парнями из Белфаста» за время их работы в «Виски», чтобы вставить их «Глорию» в свое отделение. И в последний вечер перед их возвращением в родные пенаты мы сбацали ее вместе. Два клавишника, две гитары, два ударника, Алан – приятный, но всегда «под мухххххой» басист – и два Моррисона. Песня длилась порядка двадцати минут. Что за вечер!

Спустя несколько месяцев я брел по бульвару Санта-Моника в Западном Голливуде, а мимо проезжал Ван Моррисон. Мы узнали друг друга, и Ван побудил шофера тормознуть. Он опустил стекло, сказал, что вернулся в наш город, и спросил, как дела у Джима. Я знал, что Джим обожает и лелеет Вана. Было очень трогательно, что два рок-н-роллера с одинаковыми фамилиями присматриваются друг к другу.

По прошествии месяцев в «Виски-баре» мы начали тусоваться с другими ансамблями. Дон Ван Влит – он же Капитан Бычье Сердце – был эксцентричным, но привлекательным. С уникальным чувством юмора. Как-то перед выступлением он в гримерке закатил монолог о своей зубной щетке. Весьма причудливый. Он мог говорливо (в стиле будущего рэпа – прим.перевод.) изъясняться о чем угодно и делал это очаровательно. Однажды на сцене его хаулинвулфовский голос (Хаулин Вулф – один из самых лучших афро-американских певцов и гитаристов блюза – прим.перевод.) буквально вызвал у нас благоговение. На его блюзы я откликался прямо кишками, в отличие от таких фолк-роковых групп, как «Бэрдз». Я врубался в их стихи, но аранжировки вызывали образы бесполых существ. Во всяком случае, без яиц. Их собственная «Восемь миль вверх» имела приятную мелодию и гипнотическое 12-струнное звучание, но такого ритма для меня просто не существовало. С  другой стороны, «Баффало Спрингфилд» с их множеством певцов-сочинителей (Стив Стиллз, Нэйл Янг, Ричи Фюрэй) через край хлестала талантами.

Мы стали обрастать поклонниками.

Включая групи.

Должен сказать, что впервые они стали доставать меня, когда одна блондиночка и ее подружки остановились перед сценой «Виски-бара» и уставились на Джима, а не на меня. И пялились они буквально на расстоянии вытянутой руки. Девки казались совершенно загипнотизированными. Теперь Джим носил узкие плисовые штаны и не носил нижнего белья. Блондинка без всякого смущения уставилась на его промежность и возбужденно подхихикивала своим подружкам. Меня – двадцатидвухлетнего, с постоянной эрекцией — ее бесстыдство возбудило чуть не до боли.

Хозяйкой гардероба Джима теперь была Ронни Хэррэн, подвигнувшая его отказаться от нижнего белья, так же как она – от лифчика. Я просто не мог поверить, созерцая абрис ее сосков, так же как групи не могли поверить, созерцая ширинку Джима. В надежде привлечь хоть чуточку внимания я решил отпустить расширяющиеся книзу бакенбарды.

Я бы сказал, что своими песнями мы тоже зачаровывали публику. «Мужчина, заходящий с черного хода» был глубоко сексуален и заставлял двигаться буквально каждого. «Прорвись» игралась очень клево, потому что аранжировочка была что надо, и я мог блеснуть своими джазовыми приемчиками.

Публика особенно недоумевала, когда мы исполняли Вайль-Брехтову мелодию «Алабама-зонг». А мне нравилась такая реакция. Когда Рэй впервые поставил нам альбом с оригинальной записью оперы «Махагони», я подумал, что это скучновато. Но, когда мы приступили к аранжировке, я просек, что за чудная была идея. Бьюсь об заклад, ни один из посетителей клуба не знал, что это не наша песня, и даже вообразить не мог, что пришла она из немецкой оперы двадцатых годов.

Пол Ротчайлд, позже ставший нашим продюсером звукозаписи, вспоминал, что Рэй обожал Брехта и Вайля «по очевидным причинам. Предположу, что еще в двадцатые они указали на то, чего Джим постарался достичь в шестидесятые… разными способами они старались заявить о действенности своего поколения. Включение «Алабамы-зонга» в репертуар было данью «Дверей» иным храбрым мужикам иного отважного времени, хотя их стихи были отчетливо привязаны к своему времени».

В те дни «Виски-бар» был всегда открыт для чудных хиппи-фриков – Вито, Карла и их присных. Администрация впускала их бесплатно, так как они добавляли в атмосферу веселья. Вито был 40-летним бородатым скульптором, имевшим прекрасную, но распутную женушку Сью. Карл – закадычный дружок Вито – чуть староватый для сцены носил тесное красно-зеленое трико и плисовую накидку. Дешевки Голливудские. Казалось, никто не знал, чем Карл занимается днем. Они приходили как вампиры, которые живут только ночью.

Другим заметным членом этой клики была Рори Флинн – дочь Эррола – шести футов ростом, тощая и вычурная. Она всегда носила абсолютно белые, типа неглиже, одеяния. Я думал, что что-то было между нею и Робби, но когда спросил, то он лишь одарил меня проказливой усмешкой. В свите Вито числилось около 20 человек, и они танцевали под каждую песню в театральной, свободной по форме манере.

Впрочем, они пускались в пляс только под те группы, которые считали лучшими – «Любовь», «Бэрдз», еще одну или две. Поэтому, когда они стали заходить, чтобы посмотреть нас, это казалось добрым знаком. Было бы здорово заиметь танцоров, «поглощенных» музыкой, и шокирующих испуганных пиджачно-галстучных клиентов. Было ощущение, что это та самая, «наша» обстановка. Порой, вдохновленные моими дробями, они пускались в пляс. Когда мы исполняли наши тяжелые номера, типа «Конца», те останавливались в танце и в изумлении глазели на Джима. Они не замечали, что я обыгрываю их реакцию, но именно в те вечера я развивал свою шаманоподобную технику сопровождения диких джимовых песнопений. Новообретенная мощь стала источником моей чрезвычайной гордости, поэтому я жаждал восприимчивой аудитории, которая взволнуется и восхитится нашей вопиюще примитивной музыкой.

Добьемся-ка этого, детка, в наш лучший с тобой денек,

Давай соберемся еще разок.

С каждым вечером собиралось все больше народу и все более обкуренного, но у нас до сих пор не было контракта на запись. Коламбиа официально отпустила нас, а Билли Джэймз извинился за то, что ничего не смог с этим поделать. Вот тебе и менеджмент. Несколько звукозаписывающих компаний засылали представителей посмотреть, как мы играем, но из этого ничего не вышло. Ронни Хэррэн попыталась подписать с нами менеджерский контракт, подобный имевшемуся у нее с «Любовью», но даже Джим считал ее чересчур местечковой, чтобы запустить группу на национальную орбиту.

Чарли Грин и Брайан Стоун – старые менеджеры Сонни и Шер – хотели подписать с нами соглашение, но они тогда забирали себе 75% издательских доходов «Баффало Спрингфилд». Мы чувствовали: если издатель берет себе больше 50%, — то это старый аморальный способ высосать у музыкантов всю кровушку до смерти. Нэйл Янг, живший рядом со мной годом позже, когда он ушел из «Спрингфилд», рассказывал, что покупает дом в Топанга каньоне за 40 тысяч долларов – на весь его доход от участия в группе. Ну, а заслуживал-то он явно большего!

— Фрэнк Заппа хотел быть нашим продюсером,- вспоминает Робби.- Терри Мелчер

из «Бэрдз» хотел быть нашим продюсером, но мы не хотели никакого продюсерства. Мы искали фирму звукозаписи.

В конце концов мы пробудили неподдельный интерес у Электра Рекордз, когда Артур Ли из «Любви» посоветовал им проверить нас. Владельцем Электры был долговязый очкарик Джек Хольцмэн, который несколько раз заходил глянуть на нас и побеседовать о нашем ангажементе. Джек был уверен в себе и действовал достаточно профессионально. Свою карьеру он начинал на мотоцикле с портативным магнитофончиком «Награ», записывая такие этнические фолк-группы, как Дэйв Ван Ронк, Джофф Мулдаур,  Коэрнер, Рэй и Гловер. За это он нам и понравился.

Когда он начал переговоры с нами, Электра по-прежнему казалась маленькой по сравнению с такими воротилами, как Кэпитэл и Коламбиа Рекордз. Она подцепила определенный фолк-талант – Джуди Коллинз, а недавно вломилась в область рока с Полом Баттерфилдом и «Любовью». Кроме отличного вкуса фирмы к фолк-музыке, она была достаточно мала, чтобы нам не затеряться в общей куче. Это было несомненным плюсом. Нас беспокоило лишь, хватит ли у компании силенок, чтобы устроить нам общенациональный прорыв.

Мы еще немножко покочевряжились, продолжая оставаться принадлежностью «Виски», но иных предложений не последовало. И, в конце концов, мы согласились подписать с Электрой годичный с возможностью продления на два альбома в год контракт, по которому фирма обязалась выпустить один наш альбом и выдать аванс в пять тысяч долларов.

Теперь мы могли купить какое-никакое приличное оборудование!

Электра Рекордз оплатила наш перелет в Нью-Йорк для официального подписания контракта, плюс они договорились на одно наше выступление в клубе.

…Джим, ты помнишь, как мы нервничали во время первого визита в Готэм-сити? (прозвище Нью-Йорка – прим.перевод.) В самолете Рэй напевал старую песенку Джимми Рида: «Собираясь в Нью-Йарк, делай успехи в нью-йоркской угадайке». «Генри Гудзон Отель» оказался настоящей дырой. Полу-ночлежкой на углу 57-ой и Восьмой стрит. Тебе нравился Макс Финк — наш новоявленный юрист – порекомендовавший остановиться именно здесь, не так ли? Один из твоих дружков с Юга. Он знал хозяина отеля, а мы-то наивно полагали, что по его протекции поживем на халяву или, в конце концов, получим скидку. В ЭлЭй мы возвращались с разным багажом знаний, или как? После обзора наших комнат в отеле, помнится, Рэй, Дороти и я собрались на нашу первую прогулку. Робби отправился спать, а ты-то где был? Мы ощущали энергию города, плещущуюся за стенами отеля, потому и отправились на «рекогносцировку». Должен признать, что я был несколько напуган. Теперь-то я понимаю стишок «Бич Бойз»: «А одиночество Нью-Йорка ты почуешь, когда чуток посёрфингуешь». Город казался трудным местом для выживания, когда ты выпал в осадок. И, тем не менее, мы учились любить Нью-Йорк, ведь правда? Да и нью-йоркцы полюбили нас. Наша лучшая аудитория обитала на Манхэттене. Той ночью Рэй, Дороти и я побрели к Таймз-сквер; от грилей у станций метро на колдобистых улочках несло паром и голосами. А куда ушел ты? И упустил классный джаз. Целью наших блужданий был «Метрополь», где в пятидесятые играли Чарли Паркер и Майлз Дэвис. Подходя к клубу, мы обнаружили резкое уплотнение трафика и числа ширяний локтями по ребрам —  еще бы, на маркизе значилось: «Диззи Гиллеспи»! Мы уставились сквозь затонированное голубым парадное стекло и разглядели танцующую «давай-давай»-девицу в бикини. А в глубине смогли разобрать Диззи, раздувающего щеки, как нелепая лягушка, чтобы оттянуть, вспучить и мощно выдуть на своем странном рожке…

Для церемонии подписания контракта наш новый продюсер от Электры Пол Ротчайлд пригласил всех к себе в Нью-Джерси на обед, и следующим вечером  отвез нас через Гудзон на место. Джим, отвечая за свой крутой имидж, напился как следует, и весь обед напропалую кадрил жену Пола, мягко и сексуально шепча ей что-то на ухо, а после еще и запуская руки в ее волосы. Пол пытался отшутиться, дескать, это для него — пустяки, однако в комнате висело нечто чрезвычайно нехорошее. Спустя неделю Пол сообщил, что все в порядке, так как он и жена живут в «открытом» браке.

В тот же вечер, когда он повез нас в отель, дела еще усложнились. Ротчайлд вел машину, и вдруг Джим принялся накручивать его волосы себе на палец. Пол попытался освободиться, машина начала вилять.

— Охолони, Джим! — крикнул наконец Пол. Но тот только рассмеялся, якобы, братской шутке. Джим явно подвергал опасности нашу безопасность, и я обозлился. Это был очередной раз, когда наш запевала подтверждал свою нестабильность, слишком живо воплощая в жизнь свой сценический образ. Он что, лицедействовал? Или мы подписали контракт на запись в компании с безумцем?

Не успел я все это обфилософствовать, как Моррисон переключился на Рэя. Он закрутил на палец его волосья, чтоб наверняка вырвать их с корнями, однако Рэй обшучивал свое положение вплоть до подъезда к отелю.

Мы захомутали руки Джима себе на плечи и дотащили его до лифта, а потом и до номера. Но не успели передохнуть, как он – уже абсолютно голый – шагнул на подоконник. И десять этажей над Манхэттеном огласились воплями банши (фольклорный персонаж: привидение-плакальщица, чьи завывания под окнами предвещают обитателю дома смерть – прим.перевод.).

Рэй, Робби и я шутили, упрашивали, умоляли его  вернуться  в  комнату.  В  конце концов он так и сделал, но сгреб Робби и затеял с ним борьбу на кровати. Рэй и я растащили их и, тяжело дыша, наша троица покинула номер. Выйдя за дверь, мы прислушались: успокоился ли он, наконец. Было подозрительно тихо, и Рэй сказал, что надо бы проверить, что происходит. Он проскользнул в номер, а мы с Робби остались топтаться и прислушиваться. Джим звонил оператору отеля и раздавал указания. Рэй попросил его повесить трубку, послышался грохот падения, затем — звук льющейся воды.

— О, нет, Джим, пожалуйста, не надо…

Когда мы шли к своим комнатам, Рэй рассказал, что Джим свалился на торшер, а поднявшись, надел на голову абажур. После чего начал мочиться на ковер.

— И что же нам делать?! — спросил я.

— По крайней мере, Ротчайлд теперь знает, с кем имеет дело,- сказал Робби.

%

А на следующий вечер было так приятно отправляться через весь город в клуб на собственное выступление. Большое Яблоко (прозвище Нью-Йорка – прим.перевод.) катилось к моим ногам, что придавало уверенности. Я шагнул на тротуар 57-ой улицы и нахально воздел руку, останавливая такси – совсем не так, как в первые разы, когда я робел, и такси не тормозили. Конечно, мы – патлатые – не нравились таксистам. Но теперь я был не нью-йоркским уличным повесой, а ехал на работу. Верхний Ист-Сайд, как всегда, заполоняли толпы, когда мы свернули направо на 59-ю и тормознули под мостом.

Тут была узкая, сортирообразная гримерка, где ты мог усесться у одной стены и водрузить свои ноги на противоположную, но вовсе не это делало «Ондайн-клаб» великим. И сцена была мелковата. И старомодный морской дизайн. И последний выход музыкантов всего лишь в 2:15 по полуночи. Сюда заходили ЛЮДИ. Брэд Пирс – менеджер – заправлял хиппарями Манхэттена. Уоррен Битти. Энди Уорхолл. Прийдя со своим окружением, Энди занял большую круглую ложу прямо напротив сцены. Он подтвердил, что хотел бы видеть Джима в составе своих «суперзвезд». (Именно Энди отчеканил этот неологизм.) Его прихлебатели с благоговением уставились на нас, прямо как толпа в лос-анджелесском «Виски». Мы принялись гипнотизировать Восточное Побережье. После выступления Джим направился к ложе Уорхолла. Я подумывал, не подойти ли к столу, но Энди выглядел ходячим трупом, так что я ретировался. Слава Богу, Джима не затянуло в толпу киношного андэграунда Энди, как например, Эдди Седвик и прочих других, а то бы он умер гораздо раньше.

Спустя два вечера после последнего выступления в «Ондайн-клабе» вся наша шайка отправилась на празднование Хэллоуин-пати. Нью-йоркцы просто тащились от Кануна Всех Святых. Не для того, чтобы приставать с характерной для этого праздника фразой «покажи фокус или угости» целый город напялил костюмы. (Когда мы с Пэгги – зазывалкой клуба – тормознули в кафушке, идя на вечеринку, официантка, например, была наряжена монахиней.) Вскарабкавшись через пару ступенек в квартиру, где была вечеринка, мы попали в огромную темную комнату, наполненную разодетыми в пух и прах персонажами. Один парень стоял в углу на пьедестале, изображая статую, замерзшую в жутком положении. Ильдайка – девушка из клуба, настаивавшая, что она из Трансильвании, подошла ко мне и сказала, что парень-статуя не двигается часами. А прекрасная черная штучка по имени Девон шепнула мне на ухо, что желает побеседовать. Я оглянулся на толпившихся сзади меня, затем поворотился к Девон, одетой в костюм плэйбоевского кролика, и ткнул себя в грудь:

— Со мной?

Она рассмеялась.

— А чего бы нам не отправиться в твой отель с моей подружкой? — сказала она и кивнула в направлении еще одной ангелоподобной темнокожей красотки. Я еще ни разу не был с двумя черненькими, дай Бог с одной, и забоялся, что не удовлетворю обеих. Я предложил оставить подружку на потом и встретиться со мной в отеле «Генри Гудзон» через часок.

Она появилась, и тут я, о господи, занервничал. Почувствовав мою нерасположенность, она спросила, где комната Джима. Прошло около часа, и стало очевидно, что она не вернется. Мое самомнение съежилось до юношеских размеров, и я понял, что меня просто использовали.

%

Рэй, Дороти и я решили проехаться до родного Лос-Анджелеса, чтобы посмотреть сельскую местность, пока она не сильно изменилась. И так как Стоунз были нашими кумирами, то я захотел внять их совету с одной из кавер-версий, ведь

Кайф дорожный твой – на шестьдесят шестой

Решил на Запад прошвырнуться?

Тогда тебе не разминуться

С дорогой мировой,

Ведь кайф дорожный твой – на шестьдесят шестой.

К тому же  мы были не прочь сэкономить.

Рэй подъехал к крыльцу «Генри Гудзона» на Шевроле 1960 года, который нужно было перегнать в Лос-Анджелес. Мы платили только за бензин.

— Белый – это хороший цвет… хотя на таких, кажись,  ездят реальные ребята,- пошутил я.- А какой багажник! Классно. — Мы побросали в него наше барахло, и Рэй был избран вести машину первым. Пересекая Гудзон-ривер, мы держали путь в Нью-Джерси, на запад.

Две тыщи миль ЭлЭй-Чикаго

Ты пронесись на  колымаге.

Кайф дорожный твой – на шестьдесят шестой.

Пенсильвания была зеленой, прекрасной; вдаль бежала река. В основном мы болтали о потенциале нашего ансамбля.

— А этот издатель от Кроудэдди — Пол Вильямз – неплохой писака,- выразился Рэй.- Он действительно разбирается в том, что мы делаем.

— А мне понравился Ричард Голдстайн из Вилэдж Войс,- сказал я.- Он, кажись, толковый. Я, прям, влюбился в его пародию: «Стиль у «Дверей» ужасный, робеют парни страшно». Смешная чепуховина.

— Полагаю, мы покорили Нью-Йорк,- добавила мягко Дороти.

— Да-а. Интеллектуальные и литературные круги за нас, так же как и хиппачки,- подытожил Рэй.

Я засомневался, куда это все заведет. Рэй выразил желание, чтобы Джим раскручивался все больше. Вплоть до Белого Дома. Себя он вообразил госсекретарем. Для меня это звучало фантастикой, но я понимал, что какая-то часть Рэя надеялась, чтобы это и вправду свершится. Мне казалась безумием еще большая, по сравнению с имеющейся, популярность Джима! Меня пугала даже мысль о росте его власти.

— А теперь – вот, что я называю белым Рождеством! — воскликнул я. Дороти вела машину сквозь прекрасный снегопад, который дурманил нас – калифорнийцев.

— Дорога теряется. Может быть, лучше остановимся,- предложила Дороти, когда видимость стала заметно ухудшаться. Чувствовалось, что машина слегка виляет.

— Чуток подальше,- подстрекнул Рэй.

— Какой покой! — восхитился я.

Вдруг задние колеса занесло и наш Шевроле скользнул к разделительной полосе; нас вынесло на встречную. Дороти быстренько вырулила на правую полосу, а Рэй воскликнул, пряча под юмором нервозность: «По зрелом размышлении, а почему бы нам и не остановиться в следующем мотеле?!»

— Нам надо вернуться на сотню ярдов, чтобы подобрать мое сердце,- нервно пошутил я. На ночь мы остановились в Говард Джонсоне. Я позвонил маме, наслаждаясь возможностью разговаривать с теплой солнечной Калифорнией посреди безмолвного белого мира.

Ты забалдей-ка, милый друг,

По Калифорнии дай крюк,

кайф дорожный твой – на шестьдесят шестой.

В Оклахоме мы заприметили настоящий серебристый вагон-ресторан с неснятыми колесами. Наши желудки cговорились между собой, так что пришлось остановиться. К тому же и выглядело это местечко прекрасно.

Большая ошибка. Плохая атмосфера. В те времена на просторах от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса наблюдалось не так уж много волосатиков, да еще и с японочкой. Два белых хиппаря с узкоглазой. Плохое сочетание для Среднего Запада. Компания мужчин с красными загривками расположилась у стойки. Крупные мужики в фермерских кепках. Они сидели развернувшись, явно мешая нам усваивать пищу. Один из них довольно громко пробурчал официантке: «Эй, милашка, а нет ли у тебя в этом кабаке каких-нибудь ножниц?» Они, наверное, думали, что мы с Рэем гомосексуалисты. Это достало меня. Просто взбесило. Я ненавидел каждого старше тридцати. В тот момент я дал себе зарок: носить длинные волосы и в пятьдесят – пусть растут хоть до пят.

Этот инцидент в вагоне-ресторане побудил нас мчаться прямиком на Западное Побережье, куда мы и добрались за два дня. Рэй и Дороти оказались отличными сопутешественниками.

Кайф дорожный твой – на шестьдесят шестой

Вернувшись в ЭлЭй, мы начали записывать свой первый альбом. Процесс занял всего шесть дней, поскольку мы работали над этими песнями уже около года. Пола Ротчайлда, погоревшего на травке, Джек Хольцмэн как раз вырвал из тюряги. Ротчайлд продюсировал Пола Баттерфилда, что впечатлило нас. Мотание срока также взывало к нашей бунтарской природе.

Первые несколько дней обескураживали, потому как записываться – вовсе не то же самое, что играть вживую. Ротчайлд буквально водил нас за ручки, пока мы не освоили этот процесс. Я и не догадывался, что звучание должно отличаться от сценического. «Слишком живого и эхового»,- сказал Ротчайлд. Пол пожелал ослабить натяжение кожи на барабанах, что стеснило мою технику, но мало помалу я влюбился в получившийся звук большого военного барабана. Более густой и тупой, он записывался лучше, чем «живой», но бессодержательный.

На второй день мы всерьез взялись за дорожку «Прорвись». Робби сказал, что мелодическая линия его гитары вдохновлена баттерфилдовой «Потряси своего мани-мейкера». Джим «работал» над вокалом, и это было единственным, что мы слышали в наших наушниках вживую; правда, он мог по желанию менять дубли. Слушание через «уши» порядком мне надоело, поэтому, оставив один наушник на месте, я завел другой за голову и мог слышать свои барабаны естественным образом.

— Тебе надо попробовать еще раз, Джим,- понудил Пол.- Мы запишем новую партию на другой трек, и ты сможешь выбрать из двух.

Джим кивнул и направился назад в будку вокалиста.

— Только покажи большим пальцем вверх или вниз, если захочешь, чтобы в твоих наушниках пошла еще одна запись.

После запинки на втором дубле, Джим сделал третий, стерев второй, поскольку у нас не было свободных дорожек. (Мы записывались на четырех-дорожечной аппаратуре, не такой, как нынешняя 24-дорожечная.)

— Мне понравилась первая половина вокала на первой записи и вторая – на второй.

— Нет проблем. Мы с Брюсом (Брюс Ботник – звукоинженер) склеим их при сведении.

Я пришел в восторг от процесса записи – получения базового ритм-трэка (ударные, бас, другие ритм-инструменты), потом наложения голоса и дополнительных, если надо, инструментов. В таком контроле таилась опасность потерять ощущение души песни, но зато каждый из нас получал шанс удовлетвориться собственным исполнением.

Я всегда четко представлял, где мы попали в жилу, а где нужно еще поинструментировать. Наконец-то окупились годы моих уроков, маршевых и прочих оркестров и танц-холлов.

В 7:30 мы прервались на обед и нам принесли кое-что от «Герцогов» — кафешки  «Тропикана Мотеля» Сэнди Коуфэкса. Сидение в ресторане съело бы дорогие часы времени звукозаписи; впрочем, постоянная диета из заказной пиццы, китайских кушаний и гамбургеров быстро ушла в прошлое. А тогда я получил то, «Что нравится Сэнди» — холмик из яичницы с луком и всякой чепухи. После обеда мы трудились до полвторого ночи, пока Пол не сказал, что уже «поздновато».

На следующий день, когда мы прибыли в два часа дня в «Сансэт Саунд»-студию, Джим напугал меня донельзя. По расписанию мы записывали «Конец», а Джим клюкнул кислоты. Догадываюсь, что он сделал ставку на сюрреалистическое настроение, но получил лишь матерящийся рот и нечувствительность к аранжировке. Я подумал, что мы никогда не увидим эту песню на виниле.

После нескольких часов попыток Ротчайлд предложил передохнуть.

Мы вышли под ослепляющий неоновый свет коридорных светильников и купили себе дрянной еды из автоматов. Джим принялся нараспев повторять: «Мать е…ть, убить отца. Мать е…ть, убить отца». Выглядел он душевнобольным. А когда заметил, что я уставился на него, поймал мой взгляд и отозвался: «Это моя мантра, чувак. Мать е…ть, убить отца». Я тогда подумал, что с этим парнем, может произойти все, что угодно. Он запросто пришьет кого-нибудь.

В  интервью,  данном  Кроудэдди после  выпуска  нашего  первого  альбома,  Пол объяснял позицию Джима: «Однажды во время звукозаписи готовый расплакаться Джим обратился ко мне и заорал на всю студию: «Хоть кто-нибудь понимает меня?!» Я ответил: «Да, я понимаю», и прямо тут мы пустились в длинную дискуссию, на протяжении которой он все повторял про убить отца и вые…ть мать, что по существу, сводилось к «убить в себе все чуждое, что тебе привили; чуждые понятия, не твои собственные, они обязаны умереть». Психоделическая революция. Е…ть мать – это очень фундаментально, а означает возврат к сущности, к реальности, в которой мать – это всесущая, всепорождающая, настоящая, ее можно потрогать, это – природа, она не соврет. Так что в конце своего Эдипового куплета, который по сути — перепев классиков, Джим говорит: «Убей чуждые концепции, вернись к реальности, концу всего навязанного, начни становиться собой». Лично у меня не было такой уверенности, но Пол разрешил Джиму расслабиться, и на следующий день мы наконец осилили материал.

По мере того, как Джим становился все более непредсказуемым, Рэю, Робби и мне приходилось брать на себя все больше ответственности, типа, в виде реакции на его выходки. Мы опасались, что наша только что начавшаяся карьера потерпит крах. Проказы Джима могли быть недурны собой, но несли привкус опасной агрессивности и, как правило, реализовывались в неудачное время и в неудачном месте.

Так, спустя неделю он вломился в студию звукозаписи, когда все ее покинули, и залил из огнетушителя все, что мог, и инструменты тоже. А на следующий день, завтракая в китайском ресторане Ау Фонгза на Сансэте притворялся, что ничего не помнит.

— Я сделал это? Да бросьте вы, правда, что ли? — улыбался Джим. Он погрузился в свое яйцо с жареным рисом за 3.95 долларов и уклонился от моего взгляда. По утрам, когда он бывал трезв, у меня не было проблем, чтобы глядеть ему прямо в глаза.

— Ну, хорошо, я не помню; а вот я подумал, может нам лучше поселиться всем вместе в Лорел каньоне? — (Своеобразные задворки Лос-Анджелеса – прим.перевод.) Меняешь тему, ох, Джим! Я был уверен, что он шутит над нами, но его открытое личико мальчика-паиньки заставляло поверить в невинность. Или, по крайней мере, в амнезию. Позже в тот же день Ротчайлд подтвердил, что, возвращаясь домой с позднего ужина, он заприметил Джима, лезущего через ограду в студию. Может, Джим решил, что трэк «Запали мой огонь», записанный нами накануне, был слишком горяч, так что решил вломиться в студию и загасить огонь. Очевидно, что он находился в измененном сознании.

Моя жизнь менялась. Мы с Робби подыскали аренду деревянного домишки в Лорел каньоне на Горно-панорамном проезде. Еще и для Джима он был бы маловат, я вообще сомневаюсь, что смог бы с ним ужиться. А житье с Робби меня вполне устраивало, поскольку у нас были близкие взгляды на жизнь. К тому же Робби был моим идолом; он выглядел таким безмятежным. Его ничто не доставало. Я был вполне уверен, что мы – отличные друзья, хотя Робби не любил разглагольствовать, поэтому никто наверняка не знал, что у него на уме. Теперь мы жили в каньоне, там, где он напоминает село, и в то же время в десяти минутах от центра. Горы Санта-Моники были типа «легкими» ЭлЭйя. Меня только беспокоило, что холмы стали застраивать.

Теперь, когда я не жил в родительском доме, они не могли больше спрашивать: «Когда ты наконец подстрижешься, вернешься в школу и начнешь вести себя прилично?» Я всегда чувствовал, что мамочка подстрекает папочку на эти замечания, поскольку он был стеснителен, а она бесцеремонна. Теперь, когда аренду оплачивала группа, родители наконец увидели, что моя эксцентричность может окупаться. Я ценил их вклад в свою растущую карьеру, однако нанесенные когда-то раны нуждались в длительном лечении.

В отрочестве я был довольно близок со своим младшим братом Джимом, но теперь жил отдельной жизнью, много ездил и виделся с ним гораздо реже. Я надеялся, что он продолжает рисовать; мне нравились его картины. Их пастельные тона были полны детских фантазий в совершенно сюрреалистичном стиле. А еще он неплохо играл на флейте. Я завидовал его способности сочинять слова и мелодии; я мог создавать только ритм.

В шесть дней мы закончили запись альбома, однако итоговое сведение двух стерео-каналов потребовало еще пары недель. Микширование оказалось трудоемким, но мне импонировала требуемая точность. Полное впечатление от песни менялось от малейшего повышения или понижения громкости какого-нибудь глуховатого сопровождающего инструмента. Обложку альбома смоделировал Билл Харви – художественный директор Электры — из серии наших фотосессий. Я думал, что обложка смотрится прекрасно, кроме, пожалуй, того, что я маловат, а Джим огромен. Он потом отозвался об этих сессиях: «Я, должно быть, спятил тогда, думая, что знаю, что делаю. Ужас фотографии в том, что, когда она сделана, ты уже не можешь ее уничтожить. Представляешь, став восьмидесятилетним, я должен буду взирать на самого себя, позировавшего для этих снимков?»

%

Наконец-то в наших переездах я несколько раз встретился с противоположным полом. В основном это были отношения на одну ночь. Но потом, когда мы вернулись в «Виски» и отыграли неделю в качестве заглавной группы, я повстречал Донну Порт. Она стояла у сцены поближе к входной двери и слушала наше выступление. Ее длинные темные волосы раскачивались вперед и назад, когда она кивала головой в такт нашей музыке. Ее глаза встретились с моими, и она одарила меня прекрасной улыбкой.

После выступления я подошел к ней и узнал, что она – постоянный посетитель клуба. Донна казалась открытой и дружелюбной. Я зашел в «Виски» в понедельник и вторник – наши выходные дни – надеясь застать ее вновь. Она появилась во вторник поздно вечером, я заказал ей выпивку.

— У нас тут вечеринка. В жалком мотельчике, но может оказаться веселой.

— Окей, отлично,- ответил я.

Она держала свою руку на моей, пока я правил на юго-восток от Сансэт бульвара к Серповидным Холмам. (Окраинный район Лос-Анджелеса – прим.перевод.) Теперь у меня был Морган, который я выменял за Поющую Газель. Он выглядел как растянутый ЭмДжи (марка легкового спортивного автомобиля компании «Роувер груп» – прим.перевод.) Окраску я сменил с зелено-гороховой на шоколадную с черными крыльями. Внимания к себе — вот, чего мне хотелось, и теперь я мог его купить. Джим привлекал его своим методом – черными кожаными штанами, я собирался делать то же, но по-своему.

Вечеринка была немногочисленной, зато спиртное с одобрения хозяина текло рекой; он, видимо, задался целью споить нас, ну, во всяком случае, Донну. Через пару часов я сказал, что хочу удалиться, и Донна попросила меня отвезти ее домой. К моему удивлению, на пороге ее дома мы вяло расцеловались. По пути в свой Лорел я четко представил, что у нее есть другой бой-фрэнд. Или даже два!

Я не сдавался. Я не мог сдаться. Она была выдающейся личностью, к тому же манипулировавшей моею нижней половиной.

Джон Джудник – осветитель из «Виски» поведал Робби и мне, что он переезжает к своему другу Ленни Брюсу, актеру, а собственный дом готов сдать в аренду. Это пластиковое сооружение лепилось на краю пропасти; вид из него не шел ни в какое сравнение с нашим Горно-панорамным проездом, но буквально рядом сдавалась квартира, принадлежавшая одному и тому же владельцу. Мы отвезли Джима туда, квартира ему понравилась, хотя собственник проживал этажом ниже. Все друг другу понравились. Теперь-то, думал я, нам не придется мотаться за Джимом по хипповым берлогам от Голливуда до Венеции. У него не было телефона, поэтому выйти с ним на контакт бывало затруднительно.

Встретившись вновь в клубе, мы с Донной наконец-то вступили в брачные отношения в новых апартаментах. Как и в предыдущем доме, мне принадлежала гостиная, а Робби – спальня этажом ниже.

— А где сегодня Робби? — спросила Донна.

— Да он внизу со своей старшей подругой. Достаточно тихо для двух этажей, да? — Глаза Донны расширились. Я продолжал: — Да, временами эта миленькая замужняя женщина захаживает сюда. Надеюсь, ее муж ничего не раскроет. Так почему же ты-то меня так долго динамила, Донна?

— Не знаю. Если б я знала, что будет так хорошо, так давно бы уже!…

Мы не расставались несколько месяцев. Затем – совершенно внезапно – я стал  терять к ней интерес.

Мы были на пляже, и она знала, что моя любовь скукоживается от окружавшей нас меланхолии. Сидя на песке, глядя на плескавшуюся подругу, чья белая кожа посверкивала из трусиков, я знал, что она знает: все кончено. Да, что ж такое со мной происходило, черт меня задери? Она была умна и сексапильна. Догадываюсь, что причина крылась в наличии ансамбля. Я знал, что впереди тяжелое начало карьеры, и не хотел чувствовать себя связанным с кем-то одним. Так или иначе, я чувствовал небольшое давление с ее стороны в том, как должны развиваться наши отношения. Но вместо попытки разобраться в своих чувствах и разговора с Донной я начал относиться к ней, как последний мерзавец. Мы больше не занимались любовью, мы занимались сексом, по крайней мере, с моей точки зрения. Типа, моциона. Вместо того, чтобы поговорить об этом, я только отдалялся от нее.

Так это начиналось. Я маялся на дыбе, я был четвертован. Я делал выбор между прекрасной, обладающей интуицией девушкой и нашей музыкой, которая вызволяла меня из моего пригородного средне-классового прошлого. Я должен был выбирать? Не знаю. Видите ли, мы никогда не обсуждали это. При любом повороте, выбор был уже сделан. Трепет ушел.

%

… Джим, я вспомнил, как лежа голым в ванне денверского отеля, сосредотачивался на точке между пупком и пахом, а вода текла и текла, а я повторял и повторял про себя слово «прана» — то была релаксационная техника, усвоенная от Леона – нашего рыжеволосого голландсковатого публициста.

Я знаю, очередная восточная ерунда! Ох, Джим, если б ты нашел хоть какую-то позитивную опору или две вместо алкоголя… Леон (ты не мог забыть этого парня с невероятной энергией, который уболтал нас нанять его в качестве нашего европейского пресс-агента, поскольку мы всё равно там когда-нибудь окажемся, а он как раз и выстелет нам этот путь) изучал гипноз, и тот оказался одной из вещей, которым он действительно научился.

Нас с Рэем развлекало, что учитель не передал Леону мантру, а лишь сообщил на санскрите «дыши». Но мои насмешки обернулись уважением, как только я попытался использовать его технику, чтобы отвлечься от проблем с Донной Порт.

Помнишь, я привез ее в Денвер на Новогоднее представление? Одно из тех, когда они разрисовывают свою маленькую масонскую ложу под Филлмор-холл (популярнейший в те годы танц-холл Калифорнии – прим.перевод.)? Мы с Донной знали, что все кончено, но так не хотелось быть в одиночестве.

Я не очень хорошо расчухал твою подружку Пэм, потому что ты не часто таскал ее на концерты «Дверей». Такой навязчивый синдром, да? Совершенно очевидно, она была твоей «единственной», но ваши отношения — это настоящими «американские горки»! Милитаристское воспитание мешало тебе пустить корни?

Мы же вверили себя ансамблю, не так ли? Это было что-то типа брака, полигамного, конечно. Без секса. Пока ты не уклонился от него. Фигурально выражаясь, у нас был медовый месяц репетиций длиною в год, потом два года хорошего, успешного брака и четыре года уменьшающейся взаимотерпимости… что печально. Другого пути, кажется, и не было. Только назад. Легко оценивать ушедшие события. Зато теперь я навожу вербальную связь…

Глава 5. Запали мой огонь

Воскресенье, Октябрь 25th, 2009

Оххай, 1977

Солнце садилось на западе, и знаменитый оххаевский «розовый миг» вот-вот собирался вспыхнуть на восточном склоне долины напротив холма Топа-Топа за моей конюшней. Это послесвечение потрясающе. Насколько хватает глаз, апельсиновые рощи; акры и акры апельсиновых рощ. Я слез с лошадки – Метчен – и вел ее по краю поля Тэтчеровой Школы. Сорок лет назад в классической киноленте «Потерянный горизонт» таким же туманным вечером Рональд Колмэн притащился к такому же обрыву и увидал внизу свою Шангри-Ла. Было вполне понятно, почему киношники облюбовали именно мою долину. Я-то влюбился в нее с первого взгляда, когда подыскивал дом для двух своих лошадок.

Метчен волочила копыта по земле, громким ржанием оповещая сокамерников по стойлу. Она закисла в своей конюшне; всегда торопится домой, но я бился с ней на протяжении почти 10 лет, и она слушается-таки меня.

Прошло десять лет с тех пор, как Джек Хольцмэн – президент Электра Рекордз — вручил ее мне в качестве подарка за шокирующий успех песни «Запали мой огонь».

Джим выбрал машину – Мустанг Кобра, Рэй и Робби – магнитофоны, а я попросил лошадь. Потом мы много шутили над этим. Потоп только начинался.

%

Стоял июль 65-го. Три часа звукозаписи задолжал Рэю его дружок Дик Бок – владелец «Голливудской ЗвукоСтудии Тихоокеанского Мира» – и Рэй решил в конце-то концов заполучить несколько песен на пленке, чтобы услышать, как мы все-таки звучим.

В студию я заявился за полчаса, чтобы отрегулировать свою «Грету» — трехчастную ударную установку. Мой подъем все нарастал, пока я не увидел, что в большой комнате звукозаписи упаковывается группа Рави Шанкара, тут мой пульс просто зачастил. Странным образом, у меня тогда голова пошла кругом. Вот он – я, в том же самом месте, где и боготворимые мною музыканты.

Я наблюдал, как Алла Ракха, барабанщик Рави, упаковывает свои маленькие индийские барабаны. По сравнению с моими они выглядели просто смехотворно, но я-то знал, что играть на них весьма непросто.

Дик Бок попрощался с индийскими музыкантами, покидавшими студию в своих разноцветных сари, и спросил, чем он может мне помочь.

— Мне бы хотелось расположиться поближе к пианино,- с  легким  трепетом  попросил я. Это была моя первая в жизни сессия звукозаписи. Кто я был такой, чтобы говорить продюсеру, где кому сидеть?

Он пожал плечами, типа «нет проблем», и указал на кривую, очерчивавшую местоположение рояля. Как бы у него в кармане. Таким образом, я разложился поближе к Рэю. Я был приятно удивлен, узнав, что у нас с Рэем масса одних и тех же любимых джазовых музыкантов, и он был единственным, с кем мне хотелось бы контактировать во время записи.

Возясь со своей установкой, я обозрел акустические ширмы, расставленные по комнате, напоминавшей офис. Акустические плитки содержали миллионы дырочек для звукопоглощения. В комнате звукозаписи эхо не приветствовалось. Вы могли добавить его потом. Уж об этом-то я знал хорошо.

Рэй и Дороти прибыли вместе с Джимом, а вскоре пришли Рик и Джим Манцзареки. Через несколько часов за один или два присеста мы записали шесть вещей: «Проезд Лунного Света», «Ночи конец», «Скоро лето пройдет», «Привет. Люблю», «Безумной стань», «Показалась ты мне».

Это произошло очень быстро. И все вживую. Бок был некрутым продюсером джаза Западного Побережья; никому не указывал, как играть, и едва ли говорил вообще что-нибудь. Не успели мы оглянуться, как сессия закончилась, и мы очутились на улице.

У нас была «ацетатка» с шестью нашими песнями. Рэй, держа ее под мышкой, вместе с Дороти и Джимом скользнул в их желтый Фольксваген. И прокричал через окошко, что в течение нескольких дней начнет рыскать по компаниям звукозаписи. Джим, впервые услышавший свой голос с пленки, лучился счастьем с заднего сиденья.

Реакция компаний звукозаписи была забавна. Позже Рэй комментировал: «Это было смешно; мы прочесывали улицы Лос-Анджелеса с этими демо-записями и говорили: «Тут у нас шесть песен, а вообще-то у нас много больше; послушайте хоть эти». И все, да, все отвечали «Нет! Это невозможно – это ужасно – мне не нравится – нет, нет». Особенно мне запомнился парень с Либерти. Он послушал и сказал: «Да вы не имеете права, не имеете права исполнять такую чушь!» Он просто вышвырнул нас из офиса!»

Позднее, услышав эту историю, я был разочарован, но и несколько удивлен тем, что, после того, как все отвергали наши менее опасные песенки, Рэй доигрывал даже «Маленькую игру»: «Однажды я играл в игру, Бродил впотьмах в своем мозгу. В игре нет тайны для тебя. Названье ей — «уйди в себя».

Я поверил и в такой его анекдот. По всей видимости, Лу Адлер – продюсер «Мамас Энд Папас» – буквально перебрасывавший иглу на другую дорожку после первых же нот голосил: «Пока ничего, ничего, что я мог бы использовать!»

Невероятно, думал я себе. Они же просто не воспринимают нашего вИдения. Не воспринимают!

%

Когда наши демо-записи были отвергнуты, мы безо всякого энтузиазма возобновили репетиции. Через час после начала репетиции Моррисон исчез на перерыв. Джим и Рик Манцзареки воспользовались обстоятельством, чтобы сказать мне и Рэю, что они покидают ансамбль и возвращаются в колледж.

Я знал, что Рик и Джим Манцзареки, как и Рэй, играли в большом количестве клубных банд, и им было в лом трудиться с такими непрофессионалами, как Моррисон. Но я считал, что они глубоко заблуждаются.

Моррисон вернулся в гараж – сама невинность.

Окружающие чувствовали себя некомфортно, и я предложил слабать пару песен. Бесполезно. Нам не хватало решительности, и я почувствовал, что братья Манцзареки уже не с нами. Рэй имел унылый вид, однако парой взглядов я постарался убедить его, что, может быть, это и к лучшему. Я надеялся, что мы заменим их гитаристом, способным солировать.

%

Моя личная жизнь в то время практически отсутствовала. Спустя восемь месяцев я отважился навестить Хэйди в доме ее родителей на Биверли Хиллз. Но после моих упражнений в медитации и контркультуре она смотрелась слишком наивной. Я догадывался, что ей нужен муж, двое детишек и домик. И опрометью бросился домой, где включил любимого Боба Дилана:

Чеши домой-ка, детка, да скорость подбери,

Ведь я не тот, кто тебе нужен, так что не дури.

Ты говоришь, что ищешь

Того, кто завсегда не слаб, а крут,

Чтоб защитил тебя он там, где прочие-то ссут,

Пусть ты права иль нет —  он двери отворит,

достанет пищи.

Но он – не я, бэйби, нет, нет, нет, нет, он —  не я, бэйби,

Нет, я не тот, кого ты ищешь…

В прошлом – Хэйди; в будущем – фантазии о домогающихся меня групи (молодые женщины, преследующие гастролирующий ансамбль в поисках романтических приключений с его членами — прим.перевод.), а в настоящем – со мной в постель идет только моя Верная Левая Рука. Колеся по городу, я влюблялся по нескольку раз в день. Типа, как в течку. А вообще-то, женщины меня так пугали, что я редко отваживался даже заговорить с ними.

Я знал, что достаточно мил и могу быть «чутким» по отношению к девушке, но страх получить отказ был столь велик, что я ограничивался фантазиями. Вот, когда группа чего-нибудь добьется, представлял я себе, эти девки будут просто ползать по нам!

А пока оставалась надежда на то, что наши песни  не  так  уж  плохи,  и  для  этого

стоило жить.

%

Я откинулся на спинку стула из родительской гостиной и побалансировал на задних ножках. Этот номер я отрабатывал с детства; в тринадцать лет, сломав стул, получил хорошую взбучку. И вот опять принялся за старое. Поскольку нервничал, а этот цирк меня успокаивал. Я испытывал облегчение от того, что кормление ансамбля мамочкиным спагетти прошло гладко. Ведь я беспокоился, как поведет себя Джим в семейной атмосфере. Но он вел себя как южный джентльмен, достаточно выдержанно в такой ситуации. Думаю, его желудок насладился. Высоко ценя домашнюю кухню, каждый из нас выглядел изголодавшимся; «дом» для Рэя был в Чикаго, а для Джима – во Флориде.

Дороти – подружка Рэя – вела себя, как всегда, тихо, а вот Рэй устроил таки перепалку с моей матерью. Уж эти вечные оптимисты! Мой младший 12-летний брат Джим был увлечен наворачиванием спагетти на вилку и отправкой всего этого в рот. Папочка витал, конечно, в своем собственном мирке, и тогда я решился сломать лед наших отношений.

— Думаю, если наш альбом станет хитовым, золотым, так же как и сингл, то мы вырвемся в лидеры. Когда ты продаешь миллион синглов, деньги текут рекой. Правда, компания звукозаписи дерет гигантские проценты на производство и собственную прибыль, а артисты довольствуются пятью процентами, поэтому ты должен сделать альбом хитов, а уж тогда-то все пойдет, как надо.

— По мне, так звучит неплохо,- откликнулся папочка. — А название у вас есть?

— Пока нет.

— Еще спагетти? — встряла мамочка. — У нас их завались!

— Я бы не прочь,- ответил Рэй. Он взглянул на Дороти, и та протянула ему свою тарелку, которую он и вручил моей мамочке.

Отличный вечер. Каждый унес домой желудок с запасом еды на несколько дней.

Когда Рик и Джим Манцзареки ушли, я притащил на прослушивание Билла Вулфа. Он был хорошим соло-гитаристом, но Рэй не думал, что он подойдет в музыкальном или визуальном плане. Джиму особо было нечего сказать; казалось, музыкальные решения он препоручил Рэю и мне.

Рэй не знал других гитаристов, поэтому снисходительно позволил мне привести еще одного члена-основателя «Психоделических Рэйнджеров» – Робби Кригера. Он сомневался насчет застенчивости Робби и его стиля игры, противоположного громкому электро-гитарному, ставшему клеймом рок-н-ролла. Впрочем, у него был уникальный способ звукоизвлечения. Вместо щипка Робби действовал своими длинными ногтями; так же он играл и фолк, и фламенко.

Робби к тому же имел фундаментальное представление о структуре аккордов, которое, я надеялся, поможет нам в будущем. И еще одно: Робби играл на своей электро-гитаре бутылочным горлышком, имитируя старые блюзовые записи. Традиционно блюзовый гитарист отбивал горлышко от винной бутылки и вставлял в него мизинец. Затем строил аккорд и скользил горлышком по грифу, воспроизводя обалденно жуткое завывание. Я слышал такое на нескольких пластинках, которые ставил мне Робби, но не на электро-же-гитаре.

У меня просто крыша ехала. Я был абсолютно уверен, что жидкий, скользящий саунд Робби вышибет из седла и Рэя, и Джима.

— Думаю, ты прошел прослушивание,- трещал я Робби, когда мы катили к дому его родителей в Палисадах. — Я нервничал до тех пор, пока ты не взял горлышко для «Проезда Лунного Света». Черт, показалось, Рэй увидел Бога, слушая тебя!

Робби перестал нервно теребить свою кудрю и поправил очки. «Ой, ну, пожалуй, это было неплохо. А вспомни-ка ту песню Роберта Джонсона, которую я играл тебе: «Жми мои лимоны, пока сок не побежит – бииииииррррвввуууууууууууу» — вот это горлышко!»

— Однако, не так уж много электро-гитаристов умеют это,- сказал я.

— Майк Блумфилд иногда играет так с Баттерфилдом. — Он улыбнулся и уставился в окно. Мы приближались к его дому. — А как это вам удалось найти такое местечко для репетиций?

— Да, дружбан Рэя и Джима по кино-школе арендовал его. Зовут Хэнк. Он говорит, что репетиции в полдень – это круто. Фантастично, да? Маленький домик позади всех этих лавок Санта-Моники.

— Да, здорово. Но Джим… который певец. Он слишком напряжен. Как заорал-то на своего дружка, который вошел и уселся за кухонный стол с курганом травки мастерить свои козьи ножки – Феликса? Так, кажется, его зовут? Да уж, странная толпа.

— А то? И нас бы могли быстренько под зад коленом за весь этот шум. Я тут месяц назад болтался с Джимом, и забрели мы в «Кафе Западной Венеции», где он начал доставать одного реально загруженного парня. Он позвал его к Рэю слушать пластинки, а когда мы добрались, начал включать и выключать свет, чтобы этот парень окончательно обалдел. Мы поставили диск Чета Бэйкера – единственный, на котором он поет – а этот братан тут же подымается и говорит, что он сваливает. Моррисон выглядел совершенно довольным собой.  Говорил, что он всего лишь хотел его испытать.

— Ничего удивительного,- невозмутимо отозвался Робби.

«Испытать,- подумал я.- Это что, школа, что ли? А что мы изучаем – страх

— Да-а-а, никогда бы я не стал принимать кислоту вместе с ним,- проворчал я.- Вот что я тебе скажу. Думаешь, он совсем ненормальный?

— Точно… а еще он мог бы стать звездой. Подчас эти два качества мирно уживаются. Не так ли?

— Ха, думаю, ты прав.

Я свернул на подъездную дорожку. Перед выходом Робби помедлил.

— Так тебе понравился ансамбль?- вкрадчиво спросил я.

— Да, и я бы не прочь в него вступить. Надо посмотреть, что из этого получится, в общем… да, я согласен. — Он открыл дверь, захлопнул ее и наклонился к окошку. — Эй, подожди-ка. Но я уже почти вступил в один ансамбль, а ты – пока еще член двух других.

— Ну, и что?-  Начав разворачивать машину, я прокричал в окошко пассажира: — Ты бросишь свой ансамбль, а я оба своих.

Позже в тот вечер я вернулся к своим родителям и позвонил Рэю. «Привет, это Джон. Ну, и что ты думаешь о Робби?»

— Игра бутылочным горлышком мне жутко понравилась,- ответил он.. — Может, он сможет так играть на каждой песне?!.- Рэй был в восторге.

— Ну, давай будем посдержаннее.

— Но он недостаточно агрессивен. Я беспокоюсь, кем он будет на сцене. Он не эксплуатирует на полную катушку каждую ноту. Гитарист должен быть наполовину шоуменом.

— Ну, не могут же все быть выпендрежниками, типа меня,- возразил я.

— Хорошо, давай устроим с ним еще одно прослушивание и посмотрим, как оно пойдет.

Рэй был в своем лучшем репертуаре. Но я уже почувствовал, что ансамбль собирается.

%

Теперь репетиции превратились в удовольствие. Уважительное отношение к работе друг друга способствовало демократизму свободного волеизъявления. Мы все уже годами играли на наших инструментах, Джим запоем поглощал литературу, и каждый только и ждал, чтобы внести свою лепту в рождение новой идеи.

Обретение басиста оказалось на практике даже более трудным, чем поиски гитариста. Нужно было найти не просто хорошего, а такого, чтобы нам подходил. Однажды к нам завернула такая девица (думалось, что ее присутствие внесет какое-то разнообразие); мы сыграли «Несчастную девушку», «Прорвись» и еще парочку собственных вещей. Попробовали и блюзы – нашу версию «Мужчины, заходящего с черного хода», навеянную Джоном Хэммондом, и недавно отработанного «Маленького красного петушка» в версии Хоулина Вулфа. Но мы по-прежнему звучали слишком традиционно. Добавив бас, мы зазвучали как любая другая рок-н-ролльная банда. Даже слишком похожая на Роллингов. Хотя они нам  нравились,  и  мы  бесконечно  обсуждали

их новую запись «Последствия», но мы были готовы на всё, чтобы добиться иного звучания.

А мне нравилось репетировать всего лишь с двумя другими инструментами и голосом Джима. Звучание было таким открытым. Перво-наперво, я держал темп, не позволяя никому ускоряться или тормозить, но и для остальных хватало места, – что позволяло выражать свою индивидуальность, и в результате, кажется, складывалось уникальное звучание нашей группы. С моим джазом, рэевским классическим тренингом, расширившимся до блюза; фолком и фламенко Робби и джимовым страстным увлечением старыми черными блюзовыми певцами мы постепенно формировали саунд «Дверей».

В конце концов, Рэй нашел клавишный бас фирмы Фендер Рэудз, так что мы больше не нуждались в басисте. Это завершило формирование саунда. Поскольку Рэй и так играл партию басового ключа левой рукой, а мелодию – правой, то ему пришлось играть левой на Фендер-басе, пока правая концентрировалась на органе. Рэудз звучал немного расплывчато, но все же формировал ту основу, в которой мы нуждались, и сделал нас еще более особенными.

Отсутствие басиста предоставляло мне свободу маневра, и я кайфовал, добавляя свое сопровождение к пению Джима. Почему-то порой в по-настоящему тихом музыкальном отрывке, таком, допустим, который позже вошел в «Конец», я взрывался одной или двумя барабанными дробями, срывая напряжение. Понимаю, как ужасно они звучали в тех тихих местах, но я хотел сделать их еще более ужасными.

— Мы никогда не сомневались, что добьемся своего, — вспоминает теперь Робби. -Мы сразу знали, что наш материал лучше, чем у любой группы; а наш певец выглядит лучше всех остальных. С чего бы нам облажаться? —  Мы ощущали свое совершенство.

Теперь нам не хватало только названия. В то время большинство американских групп имело длинные психоделические названия, как «Клубничный будильник», «Аэроплан Джефферсона» или «Бархатная подземка».

Тем летом 1965-го цвели апельсины, погода предполагала футболки, и я сидел на заднем сиденье желтого Рэевского Жука-Фольксвагена, который держал путь на юг по автостраде Сан-Диего. Джим восседал на месте пассажира одетый в джинсы, футболку и с босыми ногами. Казалось, обуви он не носил никогда. Джим засмолил косячок.

— А что ты думаешь о названии «Двери»?- спросил  он, поворачиваясь ко мне и протягивая самокрутку.

— Хммм…коротко и ясно,- ответил я, принимая бычок. — А ты не ошизел — курить ЭТО в машине?

Джим пожал плечами. Я сделал короткую затяжку и поспешно вернул ему косяк.

— Держите бычок пониже, вы что – дети? — подал голос Рэй. — И дайте-ка мою дозу.- Моррисон поднес  самокрутку  к  губам  Рэя,  и  тот  сделал  огромную  затяжку. –

Джим почерпнул идею названия из книги Хаксли «Двери восприятия».

«Двери» — крутилось у меня в голове. «Мне нравится. Ни на что не похоже. И звучит странно. Хаксли, думал я себе, да, я слышал о нем. Надо бы прочитать эту книжку».

Моррисон объяснил, что Хаксли позаимствовал это выражение у Вильяма Блейка. «Когда бы двери восприятия были чисты, все представало бы пред человеком таким, каким оно и есть,- безграничным». Услышав это, я убедился в том, что в нашей банде есть истинный поэт.

«Двери». Мне нравилась грубоватая прямота.

— А как, ты думаешь, нам надо будет одеваться?- продолжал Джим с искренним лицом. — Как насчет костюмов?

— Не знаю…посмотрим, как оно пойдет,- пробормотал я, думая, что предложение Джима хуже некуда.

«Подчас он такой наивный»,- думал я.- «Так и торчат эти джексонвилльские корни. Штат Флорида. Не слишком-то стильно. Скорей, провинциально».

%

Последнее, что заслоняло нам путь, был призыв в армию. От одной мысли научиться убивать я делался больным. Как и от назойливого страха, что группа развалится, если кого-нибудь из нас призовут. Дела во Вьетнаме быстро набирали оборот. Нескольким друзьям уже пришли повестки. Я не мог врубиться, почему правительство решило, что нашей национальной безопасности угрожают коммунисты, пришедшие к власти в одной из дальневосточных стран на другой стороне Земли.

Рэй уже отслужил свое несколькими годами ранее. Ему уже не надо было париться об этом. Я помнил историю из его студенческого фильма «Пролог» отчетливо автобиографичную. Депрессуя по поводу разрыва с последней девицей, Рэй записался в армию. (Очевидно, был в полном ауте. Должно быть, девица была что надо!) Через год, впервые попробовав «травку» и курение Тайских благовоний в Азии, Рэй захотел обратно.

Он проглотил маленький шарик из алюминиевой фольги, который на рентгене выглядел как язва. Кроме того, поведал им, что является гомосексуалистом, после чего они сказали: «Отправляйся-ка ты, парень, домой».

Тем летом Джим, Робби и я получили повестки на медкомиссию. Состоятельная семейка Робби наняла психиатра подготовить заключение, что он не годится для службы. Затем они послали его на призывной пункт в Тусон, штат Аризона, где местное анти-призывное движение пока еще не сделало вояк равнодушными к врачебным отпискам.

Мне надлежало явиться на призывной пункт Лос-Анджелеса; Джиму – через неделю.

Физподготовка всегда была моим слабым местом. Заголовки Лос-Анджелес Таймз кричали о первом уклонисте, посаженном в тюрьму. Он был другом друга, с которым я как-то встречался. Держа это в голове, я валялся целыми днями, поглощая заботливо припасенный Робби бензедрин и читая для воодушевления «Дневник Альбионского лунного света» Кеннета Пэтчена. Подпоясанный пацифистской риторикой на фоне тоскливой губной гармошки Боба Дилана, выводящей «Бог на нашей стороне», я пытался убедить себя, что бесстрашен, как квакер. Когда родители дотащили меня наконец до призывного пункта, нервы мои были полностью расстроены. Одетый в полосатую голубо-розовую рубашку и коричневые не стиранные несколько недель вельветовые брюки, я толкнул дверь в большой и шумный военный штаб, где меня ждала судьба. Одежка моя воняла невыносимо.

— Давайте-ка, парни,- орали на нас вербовщики, как будто мы уже находились на службе. — Заполняйте эти анкеты и шагом марш наверх на медкомиссию.

Я заполнил анкетную форму неряшливей некуда, обеспокоенный тем, что сойду с ума, если не получу отсрочки. С кислотой я нашел бы исцеление в этом безумном мире. С армией я уже чувствовал себя на грани безумия. Казалось, моя музыкальная карьера загибается прямо на глазах.

Когда я заполнил анкеты, старый школьный приятель Эд Вёкмэн самоуверенно протопал ко мне через рекрутский зал. «Блин!- подумал я. — Он может снести всю мою защиту». Я постарался спрятать лицо.

— Эй, Джон! Ты еще не в курсях? Будь спок, мужчина, встретимся во Вьете.

Меня не развлек его грубый юмор. Я гримасничал, стараясь даже не глядеть на него, а то бы он понял, как я растерялся. К счастью, он бросил лишь один взгляд на мой искаженный несчастьем облик, тряхнул головой и зашагал прочь.

Когда он ушел, я поскакал наверх — к следующим испытаниям. Направляясь на анализ мочи, я понял, что мог бы сфальсифицировать результаты, принеся с собой что-нибудь эдакое.

Кабинеты шли за кабинетами. Я окончательно ошалел, когда меня пристроили в очередь на собеседование с армейским психиатром. Времени оставалось в обрез, и я принялся с бешеной скоростью соображать. Если бы они прямо сейчас просто пощупали мой пульс, меня по справедливости пришлось бы списать.

Пока мы ожидали своей очереди к психиатру, прямо перед собой я заметил одного женоподобного черного пижона. Он вел себя шумно, невежливо и отчетливо гомосексуально. Я бы поспорил на сотню долларов, что он получит свою отсрочку.

Он стал тем вдохновением, которого мне так не хватало.

Войдя в кабинет врача, я окаменел. С головокружением, надорванным сердцем и желеобразными коленями я просеменил к столу психиатра. Избегая любого зрительного контакта с ним, схватил стоявший перед его столом стул и протащил его в дальний угол комнаты прямо под фотки президента Джонсона и Б-52.

Затем уселся лицом к стене.

— ЭЙ ТЫ, ЖОПА С РУЧКОЙ, ВЕРНИСЬ-КА СЮДА!!! — заорал психиатр.

Трепеща от страха, но, решившись все-таки исполнить свой импровизированный план, я насколько возможно элегантно притащил стул назад. Затем наклонился над его невротично аккуратным столом так, что между нашими лицами осталось всего несколько дюймов. Моим дыханием можно было сбить один из бомбардировщиков на фото. К тому же я неделю не мылся.

— Ты хочешь в армию?- осведомился он, отклоняясь от меня и сдерживая дыхание.

— Нет, сэр, честно говоря, думаю, не потяну, — убедительно ответил я, источая искренность. Мои глаза зафонтанировали крокодиловыми слезами. Впервые в жизни я проходил настоящий кастинг и даже не подозревал об этом.

— Армия тебе поможет! — сказал он, с отвращением тряся головой. Проштамповал мои бумаги, не обращая внимания на сценическое искусство, достойное Лоренса Оливье.

Вернул мои бумажки и направил в следующий кабинет. Пошатнувшись, я удалился в глубоком отчаянии.

Вскоре я обнаружил себя перед длинным столом, за которым собирали заполненные справки. Черная вольнонаемная выпростала руку и начала подшивать мои бумажки. Лет около пятидесяти, униформа трещит по швам, но это было первое участливое лицо, которое повстречалось мне за весь день. Обрабатывая анкеты, она почувствовала мое уныние и отвела меня в сторону. Многозначительно указав на квадратик в анкете напротив «гомосексуальных наклонностей», она спросила: «Ты больше ничего не хочешь отметить?»

Я взглянул на нее, сначала испуганно, потом с надеждой; а она кивнула на бумаги, как бы говоря: «Отмечай». Не знаю, решила ли она, что я слишком хрупок для армии, или и вправду гэй. Ее материнский взгляд убеждал, что отметка в этом квадратике переведет меня в запас.

Спустя несколько часов я получил свою статью – 1Г. Клерк пояснил мне, что с такой статьей я должен буду явиться к ним через год, а пока я СВОБОДЕН! Вообще-то я хотел 4С, которая давала постоянную отсрочку, но не собирался долее торчать там и спорить с ними.

Мать подобрала меня на углу парка МакАртур. Садясь в машину, я был смущен своей вонью, но когда наконец рассказал ей о своей уловке, она тоже обрадовалась, что я признан непригодным.

Папа не подал виду о своих чувствах.

Еще один удачливый уклонист от армии, и «Двери» были бы ничем не обременены.

%

14 июля – в День взятия Бастилии – я повез Джима в центр на  медкомиссию.  Перед  входом на призывной пункт собралась длинная очередь, и Джим бесстрастно порекомендовал мне подъехать за ним через пару часов. Типа, к тому времени он с этим покончит. Я попытался рассказать ему, что мои мытарства длились целый день, но он лишь одарил меня волчьим оскалом, так что я предпочел перекусить и, во всяком случае, вернуться проверить. Мне не хотелось тут слоняться. Я нервничал, даже просто находясь в зоне действия вооруженных сил.

К полудню я вернулся и убедился, что Джим, равнодушный как всегда, подпирает стену, согнув одну ногу, и расчесывает руками свои патлы.

Я припарковался к обочине и вышел из машины, когда он почапал ко мне. «Порядок? Что произошло? — заорал я через дорогу.- Выкрутился? Давай выкладывай».

Моррисон пожал плечами и сказал: «Не волнуйся. Все закончилось. Они дали мне статью Зэд». Он скользнул в машину.

Я тряхнул головой в растерянности и уселся на место водителя. «А что это за чертовщина – статья Зэд?»

— Да не знаю я,- ответил он, поддразнивая меня.

Я завел Газель, установил первую скорость и двинулся по направлению к Голливуду. — Колись, Джим, что ты там заделал?

Он только сверкнул озорной улыбкой. «Етит-твою мать,- подумал я. — Ну, это уж слишком. Он даже не травмировался тем, что чуть не довело меня до инфаркта». Кружа по городу, я побуждал его раскрыться, но он продолжал наслаждаться таинственностью. Как же он выкрутился из этого?…Я терялся в догадках.

Когда вывернули на запад на автостраду Санта-Моники, направляясь в «Эллоуетт Кофи-шоп» Венеции, в моем стареньком приемнике начала потрескивать стоунзовская версия «Короля пчел».

Джим тут же встрепенулся и принялся отбивать неверный ритм, молотя по приборной доске.

— Знашь, я люблю эту песню, но меня смущает, когда Рэй – старый блюзмэн – ее поет,- сказал он со странным выражением.

— Почему? — спросил я. — Тут другой размер, кроме того, Робби играет бутылочным горлышком. — Джим изобразил легкое недоумение и постарался попасть в такт на моей приборной доске.

— Ну, не знаю….Мне нравится, как Рэй ее делает,- добавил я.

Без ответа.

— Слишком старомодно,- наконец выдавил Джим.

Я сменил тему. «Ты не поверишь, но в последние выходные, приняв кислоту, я подумал, что я – Бог!»

— Харэ шутить-то,- отозвался Джим с сарказмом.

— А вот. Я отправился на Малибу с Биллом Вулфом, этой девицей Джоджи, которая отирается возле Робби, и моим дружком пианистом Грантом. Мы потащились по высохшему руслу. Я взобрался на холмец, пока Грант и Билл шарили туда-сюда. Джоджи приспичило добраться до ближайшего монастыря Горы Уединения, и мы увидели, как вдалеке она вскарабкивается на огромный деревянный крест, возвышающийся над океаном!

— Ха-ха-ха!

— Так или иначе, но, топча сухой мох, я отчетливо видел путь, по которому катятся бурные воды, чувствовал, что природа будет вечна, пока мы не уничтожим сами себя ядерным оружием. И я воскричал Гранту и Биллу, находящимся внизу: «Продолжайте, продолжайте делать всё необходимое, всему свое место». Они засмеялись, поскольку я как бы заправлял их хором. А я, на самом деле, ощущал себя Богом, управляющим Вселенной.

— Неслабо. Как будто супер-эго наехало!

— Ну уж! Я чувствовал совсем не это. Я ощущал свое великодушие!

— А вот Рэй на прошлой неделе имел прямо противоположный опыт.

— Вы, ребята, принимали кислоту?

— Да, и у Рэя был настоящий шубняк.

— Правда? А что произошло?

— Да ничего… просто он все время жаловался.

— Не понял, почему?

— Я не знаю, но это было очень стремно, так как нам пришлось сконцентрироваться на помощи ему, а не наслаждаться собственным улетом.

— Да уж, я понимаю, о чем ты.

— Эй, Джон, а как ты думаешь, могли бы мы стать такими же известными, как Стоунз?- спросил Джим, в своей излюбленной манере резко меняя тему.

Я приподнял брови, как бы говоря: «Конечно!»

Джим кивал головой в такт «Королю пчел» и притоптывал.

Когда мы прибыли на аллею позади Венецианского променада, я почувствовал, что удавка военного призыва ослабла, уксусный ангидрид под рукой, музыка формирует в ансамбле настоящее братство, и нас ничто не остановит.

Джим так никогда и не объяснил мне, что означает эта чертова «статья Зэд».

На протяжении зимних репетиций Джим начал петь с большей компетентностью. Почти каждую неделю он приносил несколько обрывков бумаги или салфеток с пятнами от кофе, содержавших самые невероятные стихи, которые когда-либо на них писались; он напоминал мне Дилана Томаса с его спичечно-этикеточными поэмами.

Джим был парнем с врожденным инстинктом мелодии, но не знал ни одного аккорда, чтобы зафиксировать ее.

«Иногда я подбираю слова, чтобы запомнить мелодию, которую услышал». У него был дар слышать мелодии в голове, а уж нашей задачей было помочь ему извлечь их оттуда, подсказывая, какие ноты в действительности он должен петь.

— Джим не был так уж музыкален, но мог молотить по фоно довольно мило,- комментировал Робби в одном интервью. — Но это всё, что он мог. На самом деле он не был музыкален. Ты не мог сказать: «Хорошо, Джим, а возьми-ка си-бемоль». Это был не Фрэнк Синатра, который мог читать с листа и петь. Его вклад в аранжировку был не так уж велик.

— Звучит как соль мажор,- догадывался обычно Рэй, пока Джим исполнял запев. Робби подбирал на гитаре пару нот, потом – аккорд, а потом вступал и я со своим ритм-комментарием. — По мне, так это звучит на четыре четверти. Типа шаффла. (Танец или танцевальное движение, характеризующееся волочащимся движением ступней – прим.перевод.) Затем мы побуждали Джима спеть второй куплет или припев на фоне трех инструментов.

Эти групповые репетиции, где мы оттачивали наш стиль, были для меня большим наслаждением. Комбинация из Робби, Рэя и меня была идеальной для оркестровки слов Джима.

Небеса такими заселены,

Чья осанка прямо за сердце берет.

Ее руки клевы, ноги длинны,

От походки мой мозг эту песню орет.

Привет. Люблю. Свое имя открой.

Привет. Люблю. Дай сыграть мне с тобой

Тротуар – знаток любых путей —

Словно пес, по-рабски служит ей.

Как ее внимание привлечь?

Лоху смуглый алмазик не завлечь.

Привет, привет, привет…

— А ты бы не мог подбросить меня до квартиры Розанны на Биверли Хиллз? Хочу убраться отсюда на пару дней,- попросил Джим.

— А кто эта Розанна?, — спросил я, когда мы зашагали к машине.

— Девушка такая. Студентка художественного факультета УКЛА.

— Ну и ну!- поддразнил я.

Свернув налево на Океанское авеню, мы отчалили от меблирашки Рэя и Дороти.

— Это возле Чарливилля, (район Лос-Анджелеса – прим.перевод.) в одном из тех испанских двух-квартирников.

— Хорошо.

Джим позвонил в дверь.

— О, это ты, входи. — Привлекательная длинноволосая блондинка была удивлена. Видимо, тем, что Джим ей не позвонил.

— Это – Джон.

— Здорово.

— Здорово.

Джим прошел прямо к кухонному столу, достал сумку с травкой и принялся крутить козьи ножки. Он вел себя так, как будто жил здесь.

Розана отреагировала с очевидным сарказмом. «Не стесняйся, Джим». Может, Джим повстречал себе ровню? Казалось, она забавляется, подтрунивая над ним.

— Скоро вернусь,- сказал я, чувствуя стеснение от растущего напряжения.

Я объехал торговый район и остановился у винного магазина прикупить яблочного сока. Джим собирается там ночевать? Я решил проверить это по дороге домой.

Когда я постучал, дверь, будучи совершенно незапертой, отворилась. Я распахнул ее и увидел стоящего в гостиной Джима, который держал огромный кухонный нож у живота Розаны. Пара пуговиц ее блузки с треском отскочили, так как Джим скручивал ей руки за спиной.

Мой пульс утроился.

— Что тут у нас?- воскликнул я, стараясь разрядить ситуацию. — Джим, полегче с  такими нетрадиционными способами соблазнения.

Джим взглянул на меня с удивлением и отпустил Розану. — Да, мы просто шутили.

Реакция Розанны со страха и гнева сменилась на облегчение. Джим положил нож.

Я в ансамбле с психбольным. Я В АНСАМБЛЕ С ПСИХБОЛЬНЫМ!

Я в комнате с психбольным.

— Ну, мне надо ехать… Ты со мной?

— Нетушки.

Я сделал ноги. Я беспокоился о Розанне, но о себе беспокоился еще больше. В комнате определенно ощущалась напряженность, как сексуальная, так и насильственная. Вот поэтому я и предпочел покинуть их. В состоянии шока доехал до родительского дома. Почему я оказался в ансамбле с сумасшедшим? Мне хотелось поговорить с кем-нибудь, с родителями, да хоть с кем… но я знал, что не смогу. «Двери» были моим единственным билетом в самостоятельный мир и возможную карьеру в любимом мной деле, а если тот, кому я поведаю об инциденте, скажет, что я должен уйти, то у меня не будет выбора. Вот школа не давала мне выбора, поэтому-то я ничем и не интересовался. Я постарался забыть этот инцидент с ножом. Но если проблемы не решать, они в том или ином виде возвращаются. Например, в виде нервных мурашек, которые постоянно бегают по моим ногам.

Метился в счастье, да все недолет.

Волнуй меня, бэйби, ночь напролет.

«Нам нужно больше материала,- сказал Джим на репетиции в декабре 1965 года. — Каждый пойдет домой и напишет сегодня по песне. Используйте универсальные образы вместо специфических. Землю, воздух, огонь, воду».

На следующей репетиции ничего эдакого не произошло; все случилось сразу после встречи Нового Года, когда мы собрались в доме родителей Робби в Тихоокеанском Палисаде. В тот полдень мы не смогли задействовать апартаменты Хэнка, вот и собрались тут.

Прямо у двери Робби поприветствовал нас с особым энтузиазмом. «А у меня новая песня, моя первая песня, и я думаю, это – хит»,- сказал он, проводя нас в гостиную-репетиционную.

Джим сказал: «У меня тоже одна имеется». Рэй и я хранили молчание.

Взяв гитару, Робби выдал несколько запоминающихся аккордов и пропел начальные строки. По мне, дак именно так должен был звучать хит-сингл. Он явно цеплял. Застревал в памяти с первого раза.

Все закивали. «Да, да, мило, мило, Робби».

Потом Джим спел а-капелла свою новинку.

Это — конец, прекрасный друг

Это – конец, мой лучший друг

Конец.

Наш план обрел иной

Конец.

Всему, что под луной

Конец.

Хватит печься, удивлять.

Мне глаз твоих не увидать…опять…

Холодок пробежал по моей спине. Это была не лирика, это была эпитафия. Может быть, он и поэт, подумал я, но уж слишком зацикленный на смерти. Прекрасные стихи… но я от них загрустил.

Робби попытался было подыграть Джиму, но потом затряс головой. «Мне придется перенастроить гитару,- сказал он.- Давно хотел попробовать восточный строй, который слышал у ситара».

«Давай-ка сначала поработаем над твоими делами,- предложил Рэй Робби. — А уж потом сможешь перестроиться».

Комната вновь наполнилась энергией. Я начал наигрывать какой-то латиноамериканский бит. «А не подмешать ли сюда джазу?», — предложил я.

Рэй и Робби согласно кивнули. Рэй тут же склонился над своим органом, отрабатывая вступление.

«Да-дада-да-да- Дерьмо. Да-дада-да-да-да- Дерьмо. Да-дада-да-да-да-да- Проклятье.»

Следующие десять минут Рэй отрабатывал вступление, а мы все отдыхали. Я пошел на кухню и, убедившись, что поблизости никого нет, стащил пригоршню печенюшек марки «Бордо с фермы на Перечном Холме», лежавших в буфете. Мать Робби знала, что я без ума от них, и не была слишком сурова ко мне.

— Мой папа сказал, что «Двери» — это наихудшее название ансамбля, которое он когда-либо слышал,- выпалил я, усаживаясь на свою барабанную табуретку.- А я ответил ему, что такая реакция означает, что мы на верном пути!

Я так и остался с крошками на губах, и мы опять навалились на новую песню. Припев, казалось, оправдывал более тяжелое роковое звучание, тогда как запеву скорее подходила джазовая окраска. Проклятье, думал я себе, этот припев такой въедливый, что я смог бы играть его весь день.

Мы прозанимались не меньше часа, прежде чем прервались хлебнуть пивка.

Джим с треском открыл Дос Эквис (сорт мексиканского пива – прим.перевод.) и плюхнулся на диван, обтянутый темно-зеленой кожей. «Я думаю, нам нужно будет делить все деньги поровну, включая авторские гонорары»,- ни с того, ни с сего сказал он. Мы удивились. Это было не только благородное предложение, но и прозорливое на предмет сохранения мира в рядах нашего ансамбля. Оно вытекало из того, что, хотя большинство песен писали Джим и Робби, но аранжировали-то их мы все вместе. О себе я думал тогда, что я – всего лишь барабанщик, но вдруг оказалось, что Джим по-настоящему уважает наши с Рэем таланты. С того момента, когда Робби начал приносить свои собственные песни, его талант стал очевиден. Насчет себя я не был так уж уверен.

— Да, все правильно,- согласился Робби. Рэй и я выразили единодушную поддержку. Теперь, когда денежный вопрос был решен, мы больше, чем когда бы то ни было, почувствовали себя одной семьей.

— А ты помнишь, как нарезает Кэннонболл на «Ругайся здесь»? — спросил я Рэя.

— Да уж, весьма лаконично.

— А то! Там три доли в такте. Давайте-ка сыграем что-нибудь на три четверти… ну как «Все блюзы». — И я щеточками обозначил джазовый 3/4-ной размер. Рэй и Робби вступили в свою очередь, и мы залабали «Все блюзы» Майлза. На последней репетиции Рэй научил Робби как закольцовывать тему, и теперь тот старался вовсю. Джим осторожно вползал в общее дело, тряся единственным маракасом, и я отметил, что делает он это все лучше и лучше. На этих старых джазовых мелодиях каждый из нас раскрывался в музыкальном плане, и это было хорошо.

С усердием взявшись за новую песню, я сделал отсчет и издал громкий треск прямо перед вступлением Рэя. Джим загудел первый куплет в предельно низкой для себя тональности:

Детка, я б тебе солгал,

Вся бы ложь наружу вышла,

если б я тебе сказал:

«Нам не заторчать повыше…»

Робби нашел отличный гитарный ритм, я управлялся с размером, а Джим орал во всю глотку:

Медлить – грех, бегом на бал…

Вдруг он оторвался от листочка, по которому пел: «Эй, Робби, а где окончание?»

— Да, я чего-то застрял на втором куплете.

Джим закатил глаза, поразмыслил секунду, пока мы с Рэем продолжали проигрыш, и выдал:

из трясины слов банальных …?

Джим глянул на Робби, который кивнул: «Да, это подходит»,- и пока Джим носился со стихотворной концовкой, Робби дописывал:

чтоб костер любви не стал…

ей кострищем погребальным…

А потом все это слилось в припеве:

Запали-ка мой огонь,

Запали-ка мой огонь,

Ночь с огнем моей любви знакомь!

Глава 4. Душевная кухня

Вторник, Октябрь 20th, 2009

Лос-Анджелес, 1965

Июньским утром вторника я поспешал по подъездной дорожке к рэевскому гаражу в Океанском Парке, где остановился Джим. На верхней площадке я задержался и глянул на пальмы и Викторианские крыши Венеции.

Мамочка и папочка перестали вносить арендную плату за мою берлогу в Топанге, после того, как я завалил большинство экзаменов, так что вновь пришлось вернуться в родные стены. Большую часть дня я держал закрытыми коричневые ставни своей прежней спальни, на полу которой вспененная резина дюймовой толщины имитировала Восточные ковры. На столе у меня был иконостас с изображениями Махариши, Парамахансы Йогананды – автора «Автобиографии йога» и Кришны. Свечи горели непрерывно. Через заднюю дверь я шнырял туда-сюда в любое время суток. Когда ко мне стучался голод, я совершал набеги на холодильник или претерпевал нехорошие звуковые колебания за обеденным столом. У меня был тайный мир, а домашняя рутина моих родителей казалась приземленной по сравнению с тем, что я увидел в Топанга каньоне.

И почему же мне теперь не выпорхнуть из-под родительского крыла в местечко, как у Рэя? Вествуд неубедителен. Подкрадываться к Мормонскому Храму во время своих полуночных медитативных прогулок – единственная крутая вещь, которая мне оставалась. А вот если бы я жил в Венеции, я мог бы слоняться с Джимом. Он зачаровывает; у него на все есть вопрос. Черт, рэевское местечко стоит всего 75 долларов в месяц, а это – две комнаты в Викторианском стиле с видом на океан.

Венеция, чувак… Это не для сёрферов. Тут битники тусуются с художниками и музыкантами. Клево!

— Послушай-ка вот это,- впустив меня, сказал Джим. Его волосы были еще влажны после душа, и он, проводя меня внутрь, нарочито пропускал их сквозь пальцы. Львиная грива падала на свое законное место.

— Как тебе удается такая прича? — спросил я, когда он поспешно включил стерео.

— Мой их и не расчесывай, — ответил Джим, поставив рэевский альбом Джона Ли Хукера. Он выглядел уже почти как рок-звезда. Мы не виделись несколько недель, и  перемены были налицо. Может, он рисовался?

Блюз заполонил комнату. Джим подошел к окну и открыл его. Нас затопило солнце. Мы оба восхитились видом на океан.

— Поставь-ка «Ползущего Змея-Короля»,- потребовал я. — Он такой клевый, мне нравится. Думаю, на втором или третьем нашем альбоме мы обязательно его запишем. После того, как намесим массу оригинального материала. Конечно,  сперва  надо  завести

дела с компанией звукозаписи.

Мое предчувствие будущего хлестало через край. Эти люди – Рэй, его подружка Дороти; Джим и их друзья по кино-школе – были независимыми, креативными студентами, и мне хотелось быть среди них своим. Пару недель назад мы все сходили в УКЛА посмотреть «Призрачную Индию» Луи Малля, и Рэй с Джимом обсуждали «новую французскую волну» в кинематографе.

— Тебе надо посмотреть «400 ударов», Джон,- подкалывал Рэй. Я знал, что это фильм французского режиссера Трюффо, и название заводило меня. Я думал, что оно означает «400 фелляций».

Оглядев рэевские апартаменты, я уловил студенческую суетность и Восточный стиль. Книги, кино-журналы, восточные коврики, индийские покрывала, эротические фотографии. В этой комнате открывался целый мир.

Мне было 20, и все еще было возможно.

— Так и будет,- заявил Джим с холодной самоуверенностью. — Ты только послушай его трубы, чувак. — Его голос почти благоговел. А, учитывая южное происхождение Джима, это было объяснимо. Он был одержим звучанием темнокожих блюз-сингеров. Острая боль, источаемая их голосами, казалось, вибрировала в нем. Он сосредоточенно вслушивался, затерявшись в собственном мире.

После нескольких вещей Джим предложил сходить к Оливии перекусить.

Я вскочил на ноги. И пустил слюни от одной мысли о южной домашней кухне. Картофельное пюре с подливкой. «Окей, но мы не должны там и обедать тоже!» — дразнил я, потирая живот.

— Знаю, знаю. Несколько блюд подряд и ты – долой с катушек. Но это напоминает мне флоридскую домашнюю кухню!

— И это дешево! — воскликнул я.

Джим покривился своей медленной ухмылкой, которую вам предстояло терпеть всю оставшуюся жизнь.

%

Заведение Оливии. Маленький ресторан негритянской кухни на углу Океанского Парка и Главной улицы. Придорожная забегаловка обычная для Билокси, штат Миссисипи. Как всегда, забитая до отказа. Ресторанчик, увековеченный Джимом, как «Душевная Кухня», был полон кино-студентов УКЛА. Он выглядел, как Амтраковский (Amtrak — одна из крупнейших амер.фирм по авто- и ж/д-перевозкам – прим.перевод.) вагон-ресторан, севший на мель на пляже.

Молодая девица с большими карими глазами и длинными черными волосами забрела внутрь.

— Эй, Джим, там эта певичка – Линда Ронстадт, которая живет на Харт-стрит.

— Ну. И как зовется ее группа?

— «Каменные Пони».

— Я не люблю фолк, но она пикантна.- Он дважды взглянул на нее оценивающе.

Появилась еда, и мы бросились заглатывать ее, продолжая обсуждать местную музыкальную сцену ртами, набитыми жареной курицей. Пока Джим рассуждал, мой взгляд метался по закусочной. Его было плохо слышно на фоне студентов и местных авторитетов.

Часа через полтора Оливия проревела: «Ланч закончен!» На ней был традиционный ситцевый фартук поверх длинной юбки, и она прихрамывала на правую ногу. Голос звучал тепло, но эта большая черная женщина, чье имя ассоциировалось с соулом, никогда не впускала после закрытия ни одного крутика и всегда старалась вытолкать вон каждого присутствующего. И ей было наплевать на дополнительную плату. Хотя она обожала готовить для народа.

Ее ресторан, может быть, давно закрылся, но легенда живет в словах Джима:

Часы говорят: «Пора закрываться».

Я знаю: мне пора собираться,

А так бы хотелось здесь остаться

на всю ночь…

Мне на кухне душевной поспать позволь,

Возле нежной печки снять разума боль.

Выгонишь — я побреду, спотыкаясь,

По рощам неоновым, вон из рая.

— А давай-ка сегодня сходим в «Кафе Западной Венеции»,- предложил Моррисон, когда мы встали, чтобы уйти. Он напоследок присосался к своему коктейлю «Карт-Бланш», а я уставился в окно на проходящих девиц.

— Конечно,- согласился я, увлеченный зрелищем. — Никогда там не был. — И, когда девушки скрылись, я продолжил: — А поэты у них там все еще водятся?

— Не знаю, но мы сможем проверить.

%

В начале того июля я возил Джима по Венеции на своей Поющей Газели – европейской машине, выменянной на Форд. Газель выглядела в точности как Хиллмэн Минкс, но жрала гораздо меньше бензина. При цене в 35 центов за галлон я мог за доллар объехать весь город. Отец отправился со мной на эту сделку, поскольку я никогда не водил машину с переключателем скоростей, расположенным не на руле.  После  того  как

мы вдоволь надергались туда-сюда, отец вновь предложил себя в качестве водителя.

Еще 29 долларов я отхаркнул Эрлу Шейбу за покраску и выбрал черный цвет исключительно под влиянием песни Роллингов «Покрась ее в черный». Покраска была столь небрежной, что забрызгали даже шины, но мне нравилось это анти-бликовое сияние.

У Джима не было машины, зато были интересные друзья. На год или два старше, так что я взирал на них снизу вверх. Мы поехали к дому Феликса Венэйбла на Каналы – эту сентиментальную, наполненную ковыляющими утками версию Итальянской Венеции, — чья пора расцвета пришлась на двадцатые годы. А утки и сегодня там. Феликс смотрелся умудренным сёрфером, который слишком много времени провел в Мексике, впрочем, его дружелюбие было настоящим, он любил вечеринки, а жившая с ним женщина просто завела меня. Она была старше – приятное лицо, отличная фигура.

Спустя несколько часов мы нанесли визит Дэнису Джэйкобзу, еще одному студенту кино-факультета. Дэнис жил в мансарде дома на Брукс-стрит в полу-квартале от океана. Он любил порассуждать о Фридрихе Ницше, немецком философе. Пока Джим и Дэнис беседовали, я подцепил одну из книжек Ницше – «Рождение трагедии» — и прочел пару параграфов. И не смог постичь, по какой причине кто-нибудь захочет читать целую книгу этой тарабарщины. Дэнис казался фанатиком, но его интерес к жизни был заразителен.

Внешне Джим выглядел как относительно рядовой студент. Он был преисполнен агрессивности к жизни и женщинам. А также хотел изучить касающееся  разъездной жизни ансамбля и звукозаписи.

После нескольких часов, на протяжении которых он непрерывно затягивался травкой и философствовал, всплывала, наконец, «другая сторона». Порой меня это пугало. Я спрашивал себя: «Черт побери, как далеко зайдет этот парень?» Моррисон знал о жизни кое-что такое, чего я не знал. Его любопытство было ненасытным, а жажда чтения неутолима. Я не знал и половины вещей, на которые он ссылался, что ничуть не умаляло его страстности.

— Джон, а ты когда-нибудь задумывался всерьез над тем, что там – на другой стороне? — вопрошал он меня со странным блеском в глазах.

— А что именно ты подразумеваешь под «другой стороной»?

— Ну, знаешь… бездну, хаос.

— Конечно, я думал об этом, но стараюсь не заморочиваться. — И я робко посмеивался, стараясь разрядить обстановку.

После чего он опять ударялся в сумеречный монолог, цитируя таких поэтов как Рембо и Блейк.

— Путь невоздержанности ведет  ко  дворцу  мудрости,-  вновь  и  вновь  отдавался

эхом его голос.

Встретив Джима, моя невинность погибла.

К счастью, уравнивающим фактором была музыка. Я бы сказал, он любовался моими музыкальными способностями, а я – его интеллектом.

— А что ты имел в виду вчера, когда сказал, что гитарист играл на воле?- спросил меня однажды Джим, когда мы ехали в Голливуд.

— Да, он зашел так далеко, что перестал разбираться в структуре аккорда. Другими словами, по-настоящему заблудился. Ты хочешь выбраться в действительно свободное звучание, но не так же далеко, чтобы не знать, как играть дальше. Ты можешь поплясать на самом краю. Как Колтрэйн или Майлз. У них-то есть право на этот выход, они его оплатили, сделав множество прекрасных мэйнстримовских записей. — Джим изобразил понимание. И, когда я распространялся о музыке Колтрэйна, как потоке сознания из звуковых полотнищ, Джим слушал внимательно и делал литературные соотнесения.

— Ну да, правильно. Как Рембо и «расстройство чувств»! Эй, а не взял бы ты меня сегодня в «Путешествие»? Предполагается, что туда закатится сам Аллен Гинзберг.

— Хорошо. А ты знаешь… если допустить смешение джаза и поэзии… Думаю, это мы и получимся!

— Да, хочешь, заложимся? — подхватился Джим.

— Что?

Джим вытащил из кармана четвертак, подбросил его, и поймал ртом.

— Ты что, проглотил его?

— Ага.

— Да ты с ума сошел.

— Ага. Угу.